Пользовательский поиск

Книга Чудесные занятия. Переводчик Корконосенко Кирилл С.. Страница 84

Кол-во голосов: 0

— Да кончай про искусственную руку! Ты что, так и будешь сидеть? Сама ныла, что жарко, а раздеваться — я одна!

— Мне надо в уборную.

— А, поздравляю — слабительное! У твоих теток крыша поехала… Беги, заодно принесешь льда из кухни. Ой, нет, посмотри сперва, как на меня глядит Ринго, ах ты мой ангелок, нравится тебе мой животик? Ну прижмись, прелесть моя, вот так, вот так, ой, фотку измяла, ну все, Лола меня убьет!

В туалете Ванда совершенно извелась, сидела-сидела, не бегать же без конца, чертово слабительное!

— Ну наконец, вернулась!

Тереса говорит с ехидцей, разлеглась на диванчике, смотрит насмешливо, будто перед ней — так, какая-то соплюшка. Смотрит прищурясь, как в тот раз, когда научила ее этому. Ванда, бледная, сама не своя, лицо пылает, и хоть ты что. Почему-то с тех пор все вокруг по-другому, нет, если по порядку, то сперва тетя Адела разрешила ей побыть у Тереситы до вечера — вечно крутишься возле меня, а мне сегодня надо принять директрису и секретаршу из школы, где работает наша Мария, сама знаешь, какая у нас теснота, вот и сходи к своей Тересите, поиграете вдвоем, но смотри, оттуда — прямо домой, не вздумай шляться по улицам с Тересой, ей только дай волю… А после они курили дорогие сигареты, которые Тересин отец оставил в ящике письменного стола, — с золотым фильтром и запах особенный, пряный. Вот тогда Тересита и показала как, тогда ли — не вспомнить, у них вроде зашел разговор про альбом, наверно, все это случилось в начале лета, нет, обе были в свитерах, Ванда — в желтом, значит, ранней весной, а после, поглядывая друг на друга, они смеялись громче обычного, не зная, о чем говорить, и, выйдя на улицу, отправились прямо к вокзалу, но в обход, чтоб не мимо Вандиного дома, ведь тетя Эрнестина тут же засечет, хоть у нее директриса, хоть кто.

Они ходили по перрону с таким видом, точно пришли встречать кого-то, и перрон легонько подрагивал, когда проезжал поезд, расстилая по небу черный дым. И вот тогда, а может, на обратном пути Тереса как бы невзначай сказала: смотри поосторожнее, и никому ни слова, слышь, никому! Ванда — ей бы поскорее забыть это стыдное — вся залилась краской, а Тересита — хи-хи, смеется, об этом никто не должен знать, твои тетки почище моей мамочки, смотри не попадись, застукают — полный караул. Они смеялись слишком весело, но тетя Эрнестина поймала ее за этим после обеда, Ванда была уверена, что никто не войдет, сиеста, все спят, лишь Грок позвякивает цепочкой во дворе да жужжат пчелы, наверно со зла на палящее солнце. Ванда едва успела натянуть простыню до подбородка, притворилась, что спит, но поздно! — тетя Эрнестина рывком сдернула простыню и молча уставилась на пижамные штаны, спущенные комком до колен. У Тереситы они всегда закрывались на ключ, хоть Рыжая запрещала строго-настрого.

Тетя Эрнестина с тетей Марией тоже не велят закрываться: не дай Бог пожар — и несчастные дети погибнут в пламени. Да, попалась, куда деваться, тетя Эрнестина с тетей Аделой застыли у кровати, и Ванда делает вид, что ничего не понимает, но какое там! Тетя Алела больно вывернула ей руку, а тетя Эрнестина — раз, раз, раз! — по щекам. Ванда увертывалась, прятала голову в подушки, кричала сквозь слезы: я ничего плохого не делала, просто защипало, и вот, а тетя Адела сняла тапочку и давай бить по попке, держат ее за ноги, орут наперебой — распутство, дурные болезни, само собой, мерзавка Тересита, да и вообще нынешняя молодежь, неблагодарная девчонка, кругом всякая зараза, и что-то про пианино, но опять и опять про распутство и страшные болезни, ужас, ужас, пока на крики не прибежала испуганная тетя Лоренса. И сразу все стихло, в комнате одна тетя Лоренса, смотрит грустно на Ванду, не успокаивает, не обнимает, но все равно это — ее любимая тетя Лоренса, которая ночью дает попить водички, прогоняет человека в черном, нашептывает на ухо, что больше не будет страшных снов, никогда, никогда…

— Ты слишком много съела тушеной фасоли, я видела, на ночь нехорошо ни фасоль, ни апельсины. Ну ладно, все позади, спи, раз я с тобой, такое больше не приснится.

— Чего ты ждешь? Раздевайся! А-а, снова надо в уборную? Смотри, от тебя останутся кожа да кости. Нет, твои тетки совсем чокнутые!

— Зачем раздеваться догола? Вовсе не так жарко, чтобы…

— Ты же первая начала про жару. Давай лед и принеси стаканы, вон еще есть немного сладкого вина, между прочим, вчера Рыжуха посмотрела на бутылку и сделала лицо. Я-то понимаю почему. Она не говорит ни слова, только делает лицо и знает прекрасно, что я знаю почему. Слава богу, отец думает лишь о своих делах. Да-а, правда, у тебя тоже волосики, но чуть-чуть, ты еще похожа на маленькую девочку. Ладно, если дашь слово молчать, покажу тебе кое-что в библиотеке.

Тереса обнаружила этот альбом совершенно случайно, книжный шкаф запирался на ключ — здесь, детка, у папы научные книги, тебе еще рано; ха, придурки, оставили однажды дверку открытой, а там среди словарей и стояла одна книга, как бы задвинутая, чтобы никто не видел, и еще одна — по анатомии с картинками, совсем не такими, как в учебнике, там все, ну все нарисовано, а когда ей попался на глаза этот альбом, она сразу отложила книгу по анатомии, потому что альбом точно роман в картинках, странных-престранных, и текст — вот жалость! — по-французски, отдельные слова понятны, а так не разберешь. La sérénité est sur le pointe de basculer. La sérénité — это покой, но вот basculer — поди знай, чудное слово, bas — наверно, чулки, Les bas Dior. У мамы это написано на коробочке, а вот culer — не догадаться, ну и женщины все голые, или в одних юбках, или в прозрачных туниках, безо всяких чулок, может, в тексте вообще что-то неприличное. Ванда тоже так подумала, и обе хохотали до упаду. Нет, все-таки хорошо с Тереситой в сиесту, вдвоем, когда в доме — никого.

— Ну зачем догола? Не так уж жарко, — возразила Ванда. — Да, я первая сказала, но ведь не для этого!

— Значит, не хочешь, чтобы мы были как женщины в альбоме? — усмехнулась Тересита, вытягиваясь на диванчике. — Ну посмотри, по-моему, я в точности как та женщина, знаешь, где все из стекла, а по улице идет маленький человечек. Да сними трусики, дуреха. Иначе неинтересно, неужели не понимаешь?

— Я не помню, на какой это картине, — сказала Ванда, смущенно оттягивая резинку трусов. — Нет, вроде помню, там прямо с неба свисает простая лампочка, а в самой глубине — синий квадрат с круглой луной. Все синее, да?

Поди пойми, почему в тот день, когда они рассматривали репродукции в альбоме, их особенно заинтересовала эта, ведь на других ну черт-те что, полный бред, к примеру, та, под названием Orpheo, в словаре сказано, что Орфей — прародитель музыки и что он сошел в ад, но тут никакого ада, обыкновенная улица и красные кирпичные дома, чем-то похожие на те, в ее страшном сне, только во сне потом уже все иначе, во сне — переулок-тупик и мужчина с розовой искусственной рукой, а здесь по улице мимо кирпичных домов идет голый Орфей, правда, Ванда сперва не поняла, думала — голая женщина, но Тересита — хи-хи-хи и ткнула пальцем в то место — смотри! Ванда увидела: конечно, мужчина, совсем молоденький, они долго разглядывали репродукцию и недоумевали — а что за женщина в саду, почему стоит спиной и «молния» на юбке до половины расстегнута, разве в таком виде гуляют по саду?

— Да это вовсе не «молния»! — сообразила Ванда. — Вроде «молния», но если присмотреться — то ли шов, то ли шнур. И с чего это Орфей нагишом идет по улице, да и при чем тут женщина, зачем ей стоять в саду за оградой лицом к Орфею? Бредятина полная! Орфей похож на женщину — такие бедра, белая кожа, — если б не эта штука, конечно.

— Давай поищем другую картинку, где это нарисовано получше, — сказала Тересита. — А ты вообще-то видела их голыми?

— Я? Откуда! — воскликнула Ванда. — Вообще-то знаю, но видеть — откуда! У них как у мальчиков, только все побольше, как у Грока, но он же собака.

— Лола говорит, что, когда они влюблены, у них это делается длиннее раза в три и тогда бывает, ну… опло-дотворение.

62
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru