Книга Чудесные занятия. Переводчик Корконосенко Кирилл С.. Страница 152

Предпочитаю встретиться с тобой на поле боя, вражий сын! Сюда явился ты не смерть искать, твое присутствие нарушает священный распорядок, мешает жертву принести, как происходит, когда вдруг телка взбесится или вино прольется. Здесь тебе не место.

Тезей. Ведать не ведаешь, как схожи твои речи с мыслями моими. Ты успокойся, царь, тебе бы походить на ту вон деву, что у таинственной стены стоит, чей взгляд, направленный на нас, так неуверен, робок и невидящ. Гляди, ее тунику поглотил лилейный цвет колонн блестящих. О, вот она, гармония и проявление живое природы вечных изменений! Воздух, его невидимые струи помогают чему-то одному перетекать в другое. Их незаметное касание мне сердце радует. Ты успокойся, царь, и усмири бег темных мыслей, и созерцай все то, что пред тобою ясно, зримо в часы полуденные предстает.

Минос. Это — Ариадна.

Тезей. Другой там и не может быть. В ней наше с тобой сходство. В Афинах много мне об Ариадне говорили. И мне она желанна стала, как ветер в парусе попутный, как очертания родимых островов на горизонте. Как на вершине гор, сойдутся в ней два царских рода.

Минос. Ты говоришь так, будто бы день сегодняшний прошел и ты уже переступил его порог смертельный, оставив позади безмолвный мрамор. О глупец, тебя ждет не дождется Минотавр!

Тезей. Сам знаешь — так не будет.

Минос. Ты, как и все, к нему пойдешь под стражей.

Тезей. Нет. Я к нему войду и первый, и один.

Минос. Умрешь, дрожа от страха.

Тезей. Ты знаешь сам, что так не будет. У меня есть лишь одна забота — как выйти мне потом из лабиринта. Мои учители пытались, но напрасно, проникнуть в тайны хитрого Дедалова сооружения! Иные думают, что галереи там расположены кругами, со множеством обманных выходов. Совет еще мне дали — там идти с закрытыми глазами, чтоб не поддаться ложным впечатлениям, мол, выведет инстинкт — он обостряется во тьме, когда не ждешь подмоги.

Минос. С закрытыми глазами! Ты не успеешь их открыть, как своим рогом ярко-белым пронзит тебя бык-человек.

Тезей. Нет, ты не понял. Я сначала убью его и лишь затем примусь за остальное.

Минос. Россказни твои забавны. Продолжай.

Тезей. Одна неразрешимая задача родит другую. После его смерти властителем темницы стану я. Но если не вернусь, кто известит Афины, что это я убил чудовище?

Минос. Ты все-таки его убить намерен?

Тезей. Да. Как раз за то, за что ты его запер. Тут, царь, пути у нас расходятся, но человек разумен и готов понять другого, даже если намерения обоих разны.

Минос. Упрямо ищешь ты единство там, где надо видеть только случай.

Тезей. Но этот случай очень тонко вплетен в одну большую ткань из случаев других, и Минотавр нам показывает это так же ясно, как дождик, метящий серебряным узором нити на ковре Арахны[401]. Вот мы — одни, и я — Тезей. Но также я и Минос. Вне наших царств и царственных имен мы таковы. Ты тоже — Минос и Тезей. Крит и Афины ничего не значат. На этих бренных землях мы, цари, порядок высший вводим и говорим лишь нам присущим хлестким языком приказов.

Минос. Теперь я вижу, ты не лгал. Наш апогей не Ариадна, он — в лабиринте, за стеной, и ждет нас.

Тезей. Царь, ты верно понял!

Минос. Я еще нечетко различаю дали лучезарные, которые мне приоткрываешь. Не ведаю, зачем пришел ты, что замыслил. Но ощущаю я почти зловещую необходимость того, чтобы ты был здесь, чтобы мы свиделись здесь у стены, перед очами Ариадны. Я словно знал об этом ранее, был о грядущих бедах и угрозах извещен.

Тезей. Есть что-то посильнее знания, оно звенит в бездонной мгле груди, где объяснениям нету места. Я разве знаю сам, как оказался здесь? Когда учители мои старались просветить меня, я отвечал со смехом: «Смолкните, философы. Как только смыслом вы наполните мою отвагу, я задрожу от страха». Я — здесь, наверное, чтоб выполнить наказ, завещанный мне испокон веков. Он — не в словах или знамениях, он сама сила и движение.

Минос. Так ты намерен все-таки его убить. Я смутно чувствую, что твой ответ един с моим ответом и что не только слово может покончить с тайной.

Тезей. Какая важность в тайнах? Я — действую.

Минос. И в том решение. Многих пугают тайны, в которых видятся тончайшие хитросплетения, необходимость отвечать речами на результат речей. Но все же нужно ль убивать его?

Тезей. Он на моем пути стоит, как остальные. Мне все они — помеха.

Минос. Странно слышать. Ведь всяк себе сам тропы выбирает и сам себе тропа. Какие же помехи? Иль Минотавра мы на сердце держим, в углу каком-то темном нашей воли? Когда строителю велел я каменную раковину сделать, мне уже будто виделась там бычья голова. И тоже виделся мне — о убийца из моих страшных сновидений! — корабль с парусами черными, идущий вверх по течению прямо к Кноссосу. Неужто мы сейчас готовим то, что предлагает нам злосчастное сегодня? Неужто так мы создаем наше бедственное завтра?

Тезей. Когда ходил я в школу, то оставлял своим учителям заботу думать за меня. Не тешь себя, что я хочу играть в твои стремительные игры. Себе я одному хозяин и слуга. Сам знаю я, когда мне обнажить свой меч. Ты посмотрел бы на Эгея, когда сюда отправился я вместе с жертвами. Он знать хотел намерения мои и побуждения. Я — герой, все этим сказано.

Минос. Вот потому героев мало.

Тезей. Помимо этого, я царь. Эгей давно для меня умер. Скоро у Афин объявится хозяин новый. С царя ты можешь спрашивать поболее, чем с Тезея. В себе я вдруг открыл опасную способность находить слова. Но еще хуже то, что мне понравилось сплетать их и смотреть, что дальше будет, и раскидывать далеко сети. Да нет, не увлечен я этим! Знаешь, я понял, почему срубить хочу я бычью голову. Меня тревожит его коварная природа.

Минос. И тебя…

Тезей. Он грозен даже там, внутри.

Минос. И много больше, чем снаружи, но по-другому — своею внутренней непостижимой силой. Я заточил его туда, ты видишь, но он стал еще сильнее. Да, пленник — это я, могу признаться. Хотя он дал себя пленить безропотно, смиренно. Тем утром понял я, что он вступил на путь пугающей свободы, а Кноссос сделался мне тесной клеткой.

Тезей. Ты должен был убить его, коль скоро скипетром не смог его смирить.

Минос. Мне было нелегко его упрятать навсегда. Но, видишь, выдумки искусные Дедала вдруг обернулись горем для меня, несчастного. Однако почему… ты так спокойно речь ведешь о его смерти?

Тезей. Ты скоро будешь рад, что это свершу я, не ты.

Минос. Да Смерть его предрешена, для этого ты здесь, и хватит говорить. Друг друга понимаем мы вполне. Но на моем жизненном счету побольше лет, печалей горьких и одиноких размышлений тут по ночам на каменных террасах, открытых звездам. Ты говоришь так просто — я убью…

Тезей. Ты сам бы мог все это сделать. А ты ему бросаешь мясо моих афинян, и за это ответишь мне в тот самый день, когда из рук сухих Эгея скипетр вывалится, упадет вот в эти мои руки смелого орла.

Минос. Ты полагаешь, он их пожирает? Порой мне чудится, что там, в темнице, он этих юношей в соратников, а юных дев в наложниц превращает, что ткет основу новой страшной расы для Крита моего.

Тезей. Тогда зачем берешь ты дань кровавую с Афин?

Минос. Сам знаешь, не лукавь, ты точно так же поступал бы. Эгей трепещет, если ветер вздымает волны, срок его неотвратим и близок. К тому ж таков обряд, порядок. Ужасом объятые Афины.

Тезей. За все заплатишь в свое время.

Минос. Да, но не потому, что ты того желаешь. Тебе придется делать то же и с тем же внутренним протестом, какой испытываю я, когда за жертвами к Афинам обращаюсь. И мой народ мне воздает хвалу за то, что монстра я держу в темнице. В Египте тоже не стихают разговоры о чуде тайном лабиринта. Ты представь, что умер он голодной смертью. Тотчас скажут: «Он был не так ужасен, ибо как только дани был лишен, то тут же смолк его мощнейший рев, летевший в полдень из его застенка победоносным трубным гласом». Не голове быка я отдаю афинян — здесь демон взаперти, которому нужна еда.

152
© 2012-2017 Электронная библиотека booklot.ru