Книга Чудесные занятия. Переводчик Корконосенко Кирилл С.. Страница 132

Невозможно понять, в какой момент все стало так легко, игра в вопросы и ответы, Анибаль положил руку на скатерть, и Сара не убрала свою руку из-под его руки, она так и лежала на столе, пока он, опустив голову, потому что не мог взглянуть ей в лицо, рассказывал ей о том, чем было для него патио их дома, о Доро, о ночах в своей комнате, о градуснике, о слезах в подушку. Он говорил обо всем этом бесцветно и монотонно, нагромождая мелкие подробности и разные эпизоды, а выходило все одно и то же, я был так влюблен в тебя, так влюблен, но я не мог сказать тебе об этом, ты приходила ко мне по ночам и ухаживала за мной, ты была моя молоденькая мама, такой у меня не было, ты ставила мне градусник и гладила меня по голове, чтобы я уснул, ты давала нам кофе с молоком в патио, помнишь, ты не бранила нас, когда нам случалось проштрафиться, мне так хотелось, чтобы ты говорила только со мной обо всем на свете, но ты смотрела на меня так свысока, ты улыбалась мне так издалека, огромное невидимое стекло разделяло нас, и ты ничего не могла поделать, чтобы его разбить, и потому по ночам я звал тебя и ты приходила и ухаживала за мной, ты была рядом, ты любила меня так же, как любил тебя я, ты гладила меня по голове, делала для меня все то, что делала для Доро, то, что ты всегда делала для Доро, но я-то был не Доро, только однажды, Сара, только однажды, и это было ужасно, я никогда не забуду об этом, потому что мне тогда хотелось умереть, но я не смог или не сумел, конечно, я не хотел умирать, но это была любовь, мне хотелось умереть, потому что ты видела меня всего и смотрела на меня, как на ребенка, ты вошла в ванную и осмотрела меня с головы до ног, ты смотрела на меня так же, как всегда смотрела на Доро, ты была уже невеста, должна была скоро выйти замуж, а тут я, и ты дала мне мыло и велела вымыть уши, ты смотрела на меня голого, как на маленького мальчишку, которым я тогда и был, и тебе не было до меня никакого дела, ты даже не видела меня, потому что ты видела всего лишь мальчишку и вела себя так, будто ты меня не видела вовсе, как если бы меня там не было, а я не знал, куда мне деваться, пока ты на меня так смотрела.

— Я прекрасно это помню, — сказала Сара. — Я помню об этом так же хорошо, как ты, Анибаль.

— Возможно, но это не одно и то же.

— Кто знает, одно и то же или нет. Ты тогда не мог этого знать, но я чувствовала, что ты любишь меня именно так и что я заставляю тебя страдать, и потому я вынуждена была обращаться с тобой, как с Доро. Ты был ребенком, но порой мне было так жаль, что ты еще ребенок, мне казалось, это несправедливо, когда вот так. Был бы ты лет на пять постарше… Я скажу тебе одну вещь, потому что сейчас уже можно и потому что это будет справедливо, я в тот вечер специально вошла в ванную под каким-то предлогом, у меня не было никакой надобности входить и смотреть, как вы там моетесь, вошла, чтобы взять и покончить со всем этим, излечить тебя от твоих грез, чтобы ты понял, тебе никогда не видать меня такой, пока я имею право осматривать тебя со всех сторон, как смотрят на ребенка. Вот поэтому, Анибаль, я и вошла, чтобы излечить тебя одним разом, чтобы ты перестал смотреть на меня так, как ты смотрел, думая, что я ничего не замечаю. А сейчас, да, еще виски, раз уж мы оба такие взрослые.

С вечера до глубокой ночи, блуждая по дорогам из слов, которые приходили и уходили, руки, которые вдруг нашли друг друга на скатерти, смех и еще несколько выкуренных сигарет, в результате поездка в такси, какое-то место, которое было известно ей или ему, какая-то комната, все будто отчеканилось в единый моментальный образ из белизны простыней и короткого бурного соединения в бесконечном желании друг друга, прерванные паузы и новые повторения, новые яростные преодоления, с каждым разом все более невероятные, и каждый вскрик, каждый стон, который обрушивался на них, затягивал их, сжигал их, пока не накатило забытье, пока не догорел последний огонек предрассветной сигареты. Когда я погасил настольную лампу и заглянул в пустой стакан, все во мне никак не хотело признавать, что сейчас девять часов вечера и что я сижу усталый после очередного рабочего дня. К чему продолжать писать, если слова целый час скользили по краю этого отрицания, превращая слова на бумаге в то, чем они и были, — в умозрительные зарисовки, лишенные какой бы то ни было опоры? До какого-то момента они скакали во весь опор, оседлав действительность, наполнившись солнцем и летом, слова «патио в Банфилде», слова «Доро, игры и глубокий ров», жужжащий улей услужливой памяти. И вот пришел момент, и не стало больше ни Сары, ни Банфилда, и рассказ превращается в обычную каждодневность без воспоминаний и снов, жизнь как жизнь, не больше и не меньше. Мне хотелось продолжать, хотелось, чтобы и слова согласились продолжать и вели бы меня все дальше вперед, до самого нашего ежедневного сегодня, до любого из долгих рабочих дней в конструкторском бюро, и тогда я вспомнил о своем сне, который видел прошлой ночью, о сне, где снова была Сара, о возвращении Сары из такого далека, во времени и пространстве, и я не смог оставаться больше в своем настоящем, из которого я снова вышел однажды вечером на улицу после работы и отправился выпить пива в угловом кафе, слова стали наполняться жизнью, и хотя они лгали, хотя ничего такого не было, я все равно продолжал записывать их, потому что они говорили о Саре, о Саре, которая шла по улице, так здорово было продолжать, хотя это все так нелепо, описать, как я перешел улицу, словами, которые привели меня к встрече с Сарой и позволили мне признаться Саре, кто я, единственный способ остаться наконец с ней вдвоем и сказать ей всю правду, коснуться ее руки и поцеловать ее, слышать ее голос и видеть, как волосы ласкают ей плечи, уйти с ней в ночь, где слова наполняются пеной простыней и ласками, но как тут продолжать, как начать с этой ночи свою жизнь с Сарой, когда совсем рядом слышался голос Фелисы, которая вернулась домой с детьми и зашла сказать мне, что ужин готов, пора за стол, уже поздно, а дети хотели посмотреть по телевизору фильм про утенка Дональда в десять часов двадцать минут.

[Пер. А.Борисовой]

Кошмары

Подождать, говорили все, надо подождать, в таких случаях ничего нельзя знать наверняка; не отставал от остальных и доктор Раймонди: надо подождать, сеньор Ботто; да, доктор, но Меча не просыпается уже две недели, лежит две недели как мертвая, доктор; вижу, сеньора Луиса, вижу, это классическое коматозное состояние, ничего тут не поделаешь, можно только ждать. Лауро тоже ждал; возвращаясь из университета, он всякий раз замирал перед закрытой дверью и думал: нет, сегодня уже точно, сегодня я войду и увижу, что она проснулась, открыла глаза и разговаривает с мамой, не может это столько тянуться, не может она умереть в двадцать лет, наверняка она сидит сейчас на кровати и разговаривает с мамой. Но ожидание не кончалось. Все по-прежнему, сынок, доктор снова наведается к нам во второй половине дня, окружающие упорно твердят, что ничего сделать нельзя. Вы бы поели, друг мой, ваша матушка посидит с Мечей, вам надо питаться, не забывайте — у вас экзамены, давайте-ка между делом посмотрим новости. Впрочем, почти все в этом доме происходило как бы между делом, а единственным настоящим, серьезным, постоянным делом была болезнь Мечи, тяжесть тела Мечи на кровати, Меча, худенькая и невесомая, обожающая танцевать рок-н-ролл и играть в теннис, вдавленное в кровать тело и подавленность окружающих, вот уже который день подряд это не прекращается, это сложный процесс, коматозное состояние, сеньор Ботто, это непредсказуемо, сеньора Луиса, мы можем лишь поддерживать организм и создавать ему благоприятные условия, в ее юном возрасте столько сил, такая воля к жизни. Но ведь она не может помочь нам, доктор, она ничего не понимает, лежит, как… Господи, прости, я сама не знаю, что говорю.

Лауро тоже до конца не верилось, происходящее казалось розыгрышем. Меча всегда его жестоко разыгрывала: одевшись привидением, пугала на лестнице, прятала в его постели метелку из перьев, и они смеялись до упаду, придумывая новые каверзы, стараясь удержать этими играми уходящее детство. Сложный процесс, жар и боли, и однажды вечером вдруг — обрыв, обрыв и внезапная тишина, пепельно-серая кожа, далекое, спокойное дыхание. Это единственное, что оставалось спокойным среди царившей неразберихи, врачей, приборов и консилиумов, и мало-помалу жестокий розыгрыш Мечи становился все страшнее, постепенно подминая под себя все вокруг: отчаянные вопли доньи Луисы, сменившиеся потом тихими, почти тайными слезами, тоской, загнанной в кухню и ванную комнату; родительские причитания вперемежку с последними известиями и беглым просмотром газет; бешенство Лауро, подозревавшего какой-то подвох, это бешенство проходило только на занятиях в университете или на собраниях; неизменный глоток надежды по дороге домой из центра; ты поплатишься за это, Меча, тоже мне выдумала, гадкая девчонка, я тебе покажу, вот увидишь. Меча была единственной, кто сохранял спокойствие, — не считая, конечно, сиделки, примостившейся с вязаньем возле кровати; собаку отправили к дяде, доктор Раймонди уже не приводил с собой коллег, он наведывался по вечерам и подолгу не задерживался, казалось, он тоже сгибается под тяжестью тела Мечи, тяжестью, которая изо дня в день наваливалась на них все больше, приучая к ожиданию — единственно возможному выходу из этой ситуации.

132
© 2012-2017 Электронная библиотека booklot.ru