Книга Алхимия единорога. Переводчик Корконосенко Кирилл С.. Содержание - XXXIV

Та ночь («Наконец-то мы одни!» – типично для медового месяца) прошла очень печально: Виолета чувствовала вину из-за сестры и сторонилась меня. И речи быть не могло о том, чтобы заняться сексом, поэтому подруга расспрашивала меня о Кордове, а я рассказывал ей всякие истории, пока мы не заснули. Я в красках расписал своих друзей, и Виолете захотелось познакомиться с Агустином Канталапьедрой, старым университетским профессором, специалистом по Неруде, переводчиком Жозефа Пла, Ронсара и Малларме, любителем пива, знатоком целебных трав и литературы – каталонской, французской, португальской, итальянской и английской. В данный момент Агустин с увлечением писал длинную – в тысячу страниц, в тридцать тысяч стихов – оду Кордове. Поэма начиналась с иберов, потом в ней повествовалось о турдетанах, римлянах, вестготах, арабах, христианах – и так далее, до наших дней. И все это излагалось рифмованными александрийскими стихами, выстроенными в строфические периоды со сложной архитектоникой, что делало оду одновременно красивой, увлекательной и глубокой. Агустин любил повторять, что тому, кто прочтет его оду, уже не нужно будет читать другие труды по истории Кордовы.

Скорее всего, в ту ночь Виолета заставляла меня рассказывать байки, чтобы избежать сексуальной близости. Она отстранялась, а я не настаивал, поскольку не хотел ее тревожить. Виолета расспрашивала о местных политиках. В старой газете, которую она нашла в столовой, ее заинтересовал фотоснимок невысокого мужчины в очках, и я ответил, что это Оканья, в чьих руках находится кордовское градоустройство.

– Так это по его вине установлены гранитные исполины, которые мы видели на площадях?

– Нет, дорогая, это долгая история, давнее дело.

Потом Виолета задавала вопросы о нашей алькальдессе и о каждом из членов городского совета; у моей подруги была потрясающая память.

Заснули мы около шести утра.

* * *

Я проснулся часов в двенадцать, чувствуя огромную усталость. Я впервые провел ночь рядом с Виолетой, не коснувшись ее, но я так ее любил, что не придал этому большого значения.

Когда я раскрыл окна, в комнату ворвались брызги света, словно брызги морской воды, врывающиеся в пробоину в борту корабля; донеслось воркование голубей с площади Компания.

Не прошло и часа, как мы с Виолетой оказались на улице, наслаждаясь прекрасной весной; на плече моей подруги висела фотокамера.

И вот мы вступили в мечеть, и в этом лесу из колонн я снова почувствовал гордость. Десятки раз я бывал в старинном храме, но теперь словно попал туда в первый раз. Виолета крепко сжала мою руку, а потом порывисто обняла от избытка чувств. Сердце ее готово было выскочить из груди. Я таял как лед. Среди достоинств этой женщины была и чувственность, и способность удивляться и сопереживать. Из собора пахнуло курениями, этим запахом веяло по всему кварталу.

Когда мы подошли к часовне Вильявисьосы, Виолета оглянулась по сторонам и, заметив, что никто на нас не смотрит, подошла ко мне и поцеловала. То был долгий, упоительный поцелуй, возместивший мне отсутствие ласк прошедшей ночью.

Виолета потянула меня к стене меж двух колонн тысячелетней древности, и мы принялись исследовать друг друга. Бедра Виолеты прижались к моей ноге, моя подруга обезумела от страсти, целуя меня так, словно готова была поглотить. В одно из самых пылких мгновений этой неожиданной священной баталии под нашим натиском подалась створка неприметной двери. Дверь вела в чуланчик, где, по-видимому, хранилась церковная утварь, а еще губки, моющие порошки и всякая всячина. Едва оказавшись в чуланчике, мы заперлись изнутри и разделись.

«Ой-ой-ой, – подумал я, – если нас здесь застукают, отправят в комиссариат!»

И этот страх возбуждал меня, опьянял и заставлял приложить все усилия, чтобы войти в подругу как можно глубже, как будто таким образом я мог затушить пожар, пожиравший влажное блестящее тело женщины, созданной для любви. Виолета кричала, распластавшись на старом письменном столе, а я зажимал ей рот, чтобы нас не услышали. Но и сам я, готовый взорваться, отчаянно кричал от страшного давления в затылке и продолжал двигаться внутри ее, растворяясь в водянистой смеси небывало могучих наслаждений.

Наши души, покинув тела, парили меж колонн, ласково касались смальтовых чешуек на куполе михраба, потом усаживались на крыше собора и смотрели на реку Гвадалквивир, на Калаорру и Алькасар. Вот он, мой город, объект Всемирного наследия. Кордова казалась прекрасной с высот нашего блаженства, сходного с губительным наводнением.

А потом пришел запах розмарина, ладанника, сосны, земляничного дерева, каштанов, оливок, лесных орехов. На нашем головокружительном астральном пути нам попался город-дворец Медина-Асаара и показал нам сокровища Омейядов, которые больше тысячи лет таятся в его стенах.

И вдруг мы камнем рухнули обратно, в собственные тела.

Язык Виолеты у меня во рту, мой член в ее вульве, ее руки сплетены с моими, ее слюна смешалась с моей слюной, наша кровь слилась воедино, наши волосы превратились в сеть, узлы которой невозможно распутать.

Пролежав несколько минут в оцепенении, в изнеможении, словно убаюканные музыкой Листа, мы, по-прежнему не сводя друг с друга глаз, медленно и торжественно оделись, как будто таинство любви продолжалось и в повседневной жизни. Мы причесались, улыбнулись и снова поцеловались.

* * *

День встречи с Фламелем был уже близок. Я много читал, а Виолета между тем бродила по Кордове.

Двадцатого марта 2005 года выдалась хорошая погода. На небе появились облака, в воздухе чувствовалась приятная влажность. В это время «Книга еврея Авраама» уже должна была находиться в руках Фламеля, а «Книга каббалы» – вот-вот добраться до Аликанте, где ее передадут правительству Израиля. С этим не предвиделось никаких затруднений. Однако я нуждался в духовной пище, в благословении Николаса, чтобы приступить к Великому деланию; вот почему Кордова была моей последней надеждой, последней ступенью лестницы, ведущей к бессмертию.

XXXIV

Я позвонил в колокольчик дома номер пять по улице Маэсе Луис, и дверь тотчас распахнулась – меня ждали. Меня встретил почтенного возраста человек, согбенный, совершенно седой, с огромным красным носом и косолапой походкой, облаченный в костюм мажордома начала XX века. От старика так и веяло высокомерием.

– Сеньор Пино, вы весьма пунктуальны. Меня зовут Хулито Аументе, я поэт-дилетант, по профессии антиквар, волею случая мажордом, а еще хозяин этого дома, где имею честь принимать великого Николаса Фламеля. Когда он нас посещает, я исполняю здесь соответствующие обязанности. Мой двоюродный дед, великий кордовский музыкант Мартинес Рукер, многим обязан дону Николасу. Фламель помог нашему семейству в трудные времена, и все представители нашего рода – от которого теперь остались только я, согбенный старик, да моя сестра – пронесли через всю жизнь уважение, благодарность и готовность служить этому человеку. То же можно сказать и о моих друзьях. Вы слышали о группе «Песнь»? Если пожелаете, я представлю вас Пабло, Хинесу и… Впрочем, остальные уже умерли. Умерли в глубокой старости. Кроме Рикардо, который сошел со сцены, когда ему не исполнилось и шестидесяти. Он теперь где-то в небесных кабачках, закладывает за воротник вместе с Верньером, Висенте Нуньесом и ангелами Льебаны – а те пьют как проклятые. Злые языки поговаривают, что иногда в полдень Висенте появляется в таверне Туты. Поэтому суеверный Тута оставил за Висенте его столик и до половины наполняет вином его стакан. Не знаю уж, кто выпивает это вино, но к трем часам дня стакан совершенно пуст. Вы верите в привидения? В потусторонний мир? В переселение душ? Я уже сыт по горло своим долгожительством. Кто до сих пор веселится – единственный из всех, – так это Хинес Льебана: он заключил договор с дьяволом, пишет ангелов и замаскированных чертей, с крыльями и благостными личинами. Вот отчего и не помирает.[107] Есть еще Пепито де Мигель, тоже из нашей обоймы, посвящает сонеты всем, кому ни попадя. Ну а мне надоело. Переродиться бы мне в тигра да потрепать этих людишек! По-моему, всему есть предел! Я славно проводил время в горах, в Барбара-де-Браганса, у приятелей, и тут мне звонит великий Николас: «Слушай, Хулито, двадцатого я буду у тебя, так что спускайся с гор девятнадцатого». Вот так, без лишних слов – прямо королевский приказ. И я расстаюсь со своими дружками, чтобы оказаться здесь. А почему? У меня нет никаких обязательств. Недавно издали мое полное собрание сочинений. Я подарил свой ноутбук, роздал все пишущие машинки. Продал библиотеку – больше ста тысяч томов, подлинная лавка древностей! Живу, скажем так, как рантье. Когда в кармане пусто, Николас пересылает мне кучку евро. Из радостей жизни только и остается, что езда на мотоциклах «харлей» – так, что чуть ли не выходишь за звуковой барьер. Сижу всегда на заднем сиденье – а суть веселья в том, что, если мы разбиваемся, шею обычно ломает водитель. Поэтому, если мне хочется с кем-нибудь разделаться, я просто обзываю его трусливым пидором, который не умеет ездить. А потом поудобнее устраиваюсь на заднем сиденье и жду, когда мы грохнемся.

вернуться

107

На момент перевода книги Хинес Льебана (р. 1921 г.) был еще жив.

86
© 2012-2017 Электронная библиотека booklot.ru