Пользовательский поиск

Книга Истории обыкновенного безумия. Переводчик: Коган Виктор. Страница 18

Кол-во голосов: 0

что до меня, то ипподром помогает мне сразу понять, в чем моя слабость, а в чем — сила, помогает понять, как я чувствую себя в этот день, помогает понять, как сильно мы все меняемся, меняемся ЕЖЕМИНУТНО, и как мало об этом знаем.

а разоблачение толпы — и вовсе самый страшный фильм ужасов в нашем столетии. ВСЕ они проигрывают, только взгляните на них. если сможете, за один день на ипподроме вы научитесь большему, чем за четыре года в любом университете, веди я когда-нибудь занятия по писательскому мастерству, я бы каждого студента обязал раз в неделю посещать ипподром и ставить по меньшей мере два доллара в каждом заезде, никаких безденежных пари, люди, которые заключают пари без денег, НА САМОМ ДЕЛЕ хотели бы остаться дома, только не знают как.

мои студенты автоматически стали бы хорошими писателями, хотя многие из них начали бы плохо одеваться, а может, и ходить на занятия пешком.

я уже вижу себя в роли преподавателя Писательского Мастерства.

— ну, как успехи, мисс Томпсон?

— проиграла восемнадцать долларов.

— на кого вы поставили в главном заезде?

— на Одноглазого Джека.

— идиотская ставка, жеребец сбросил пять фунтов, что привлекает толпу, но в то же время означает переход в более высокий класс в смысле условий гандикапа, новичок в высшем классе побеждает только тогда, когда на бумаге выглядит плохо. Одноглазый Джек продемонстрировал самые высокие скоростные характеристики — еще одна приманка для публики, но это скоростные характеристики на дистанции в шесть фарлонгов, а скоростные характеристики на шести фарлонгах всегда относительно выше, чем на маршруте заезда, мало того, после шести жеребец сошел, а публика решила, что он будет так же бежать и милю, и шестнадцать. Одноглазый Джек за два года ни в одном заезде не сделал и двух поворотов, это не случайно, этот жеребец — спринтер, и только спринтер, ничего удивительного, что в последнем заезде на него принимались ставки с выплатой три к одному.

— а как ваши успехи?

— я проиграл сто сорок долларов.

— на кого вы поставили в главном заезде?

— на Одноглазого Джека, лишенного классности…

еще до ипподрома и до появления стерилизованного, фальшивого, живущего чужими мыслями телевидения я работал упаковщиком на огромной фабрике, выпускавшей тысячи подвесных осветительных приборов, дабы ослеплять весь мир, и, зная, что библиотеки бесполезны, а поэты — расчетливо распускающие нюни мошенники, я получал образование в барах и на боксерских турнирах.

эх, что творилось в прежние времена в «Олимпийском»! диктором там был маленький лысый ирландец (кажется, его звали Дэн Тоби), ему удавалось держать фасон, он многое повидал, может, даже на речных судах в раннем детстве, а если он был не настолько стар, то хотя бы на матчах Демпси — Фирпо. я до сих пор вижу, как он тянется вверх к шнуру и медленно опускает микрофон, а большинство из нас напивалось уже к первому бою, но пьяны мы были не сильно, курили сигары, наслаждались жизнью, ждали, когда выведут двоих парней — жестоко, но таковы были правила, такими нас сделали, но мы еще были живы, и при этом почти все красили волосы в рыжий цвет, а то и вовсе обесцвечивали, даже я. ее звали Джейн, мы провели с ней немало славных десятираундовых боев, в одном из них она отправила меня в нокаут, а я гордился, когда она возвращалась из туалета и вся галерка принималась топать, свистеть и реветь, глядя, как она вихляет своей большой, волшебной, изумительной жопой — а жопа и вправду была волшебная: Джейн могла уложить в койку холодного как лед мужчину, и тот задыхался, выкрикивая в бетонное небо слова любви, потом она спускалась и садилась рядом со мной, а я поднимал свою кружку, как диадему, протягивал ей, она отпивала свой глоток, отдавала мне кружку, и я говорил о ребятах с галерки:

— эти ублюдки только и знают, что орать да дрочить, я их поубиваю.

а она смотрела в свою программку и говорила:

— кто, по-твоему, победит?

я угадывал почти всегда — процентов девяносто, — но сначала мне их надо было увидеть, я всегда выбирал парня, который меньше всех двигался, который, казалось, не собирался драться, а если один парень перед гонгом крестился, а другой — нет, победитель был известен заранее — надо было ставить на того, кто не крестится, но все это, как правило, хорошо сочеталось, парень, который все время приплясывал и боксировал с тенью, обычно еще и осенял себя крестным знамением — и терпел позорное поражение.

плохих боев в те времена почти не было, а если и были, то в основном, как и нынче, между тяжеловесами, но в те времена мы не давали организаторам спуску — разносили ринг в пух и прах или устраивали в зале пожар и в щепки ломали стулья, они попросту не могли себе позволить демонстрировать нам чересчур много плохих боев, в «Голливудском легионе» бывали плохие бои, и в «Легион» мы не ходили, даже ребята из «Голливудского» знали, что главные события происходят в «Олимпийском», приходил Рафт, и все прочие, приходили юные киноактрисы и обнимались с теми, кто сидел в первых рядах, ребята с галерки шалели от восторга, боксеры дрались как боксеры, и зал был сизым от сигарного дыма, а как мы орали: «малыш, малыш!» — и швырялись деньгами, и пили виски, а когда все кончалось, была киношка для автомобилистов, всегдашнее ложе любви с нашими крашеными развратницами, добравшись домой, вы засыпали, как пьяный ангел, кому нужна была публичная библиотека? кому нужен был Эзра? Т. С? Э. Э.? Д. Г.? Г. Д.? кто-то из Элиотов? кто-то из Ситуэллов?

вовек не забуду тот вечер, когда я впервые увидел молодого Энрике Баланоса. еще в те времена я болел за одного славного цветного парнишку, перед боем он всегда брал с собой на ринг маленького белого барашка и крепко его обнимал, это банально, но он был крутой и славный, а крутым и славным парням некоторые странности позволительны, верно?

так или иначе, он был моим кумиром, и звали его, кажется, Уотсон Джонс. Уотсон обладал хорошей техникой и чутьем — скорость, резкость, реакция, — а также УДАРОМ, и от своей работы он получал удовольствие, но потом как-то вечером, без предварительного объявления, кто-то выпустил против него на ринг молодого Баланоса, и Баланос оказался бесподобен — не спеша, медленно, он хорошенько обработал Уотсона, одолел его, а под самый конец попросту намял ему бока, моему кумиру, я не мог поверить своим глазам, если память мне не изменяет, Уотсон был нокаутирован, от того вечер превратился в сплошное мучение, я не шучу, мы с моей кружкой во весь голос просили пощады и требовали победы, чего попросту не могло произойти. Баланос и вправду оказался бесподобен — у разъебая была пара змей вместо рук, и он не двигался — он скользил, ускользал, подергивался, точно какой-нибудь мерзкий паук, и все время наносил точные удары, делая свое дело, в тот вечер я понял, что побить его сможет только непревзойденный боксер и что Уотсону остается лишь забирать своего барашка и уходить восвояси.

лишь много позже, уже ночью, влив в себя море виски, подравшись со своей женщиной и ругаясь с ней, пока она сидела и демонстрировала мне свои чудесные ножки, я признал, что на сей раз победил сильнейший.

— Баланос.

классные ножки, он не думает, просто реагирует, лучше не думать, сегодня тело побило душу, как обычно, прощай, Уотсон, прощай, Сентрал-авеню, все кончено.

я швырнул стакан в стену, подошел и стиснул в объятиях женщину, я был страшно расстроен, она была красива, мы легли в постель, помню, в окно накрапывал дождик, мы позволили ему капать на нас. он был приятный, он был такой приятный, что мы дважды слились в любовных объятиях, а потом уснули, повернувшись лицом к окну, дождик залил нас с ног до головы, и утром все простыни были мокрые, а мы встали, смеясь и чихая: «боже мой! боже мой!» — это было смешно, а бедняга Уотсон лежал где-то с обезображенным, разбитым лицом, и перед глазами у него была Вечная Истина, перед глазами были бои в шесть раундов и в четыре, а потом — возвращение вместе со мной на фабрику, дабы убивать восемь или десять часов в день за гроши, ничего не добившись, дожидаясь матушки Смерти, слабея, к черту, рассудком, слабея, к черту, и духом, мы расчихались: «господи боже мой!» — это было смешно, и она сказала: «ты весь синий, ты весь ПОСИНЕЛ! господи, посмотри на себя в зеркало!» — а я мерз и умирал, я встал перед зеркалом, и весь я был СИНИЙ! смех да и только! череп да дерьмовые кости! я рассмеялся, я так мучительно рассмеялся, что упал на ковер, а она упала на меня, и мы оба смеялись смеялись смеялись, боже мой, мы смеялись, пока я не решил, что мы спятили, а потом мне пришлось встать, одеться, причесаться, почистить зубы, есть я не мог, меня слишком мутило, я тужился, когда чистил зубы, я вышел на улицу и направился к фабрике осветительных приборов, хорошо было только солнцу, остальные же получали то, что могли заработать.

18

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.ru