Пользовательский поиск

Книга Истории обыкновенного безумия. Переводчик Коган Виктор. Содержание - Я убил человека в Рино

Кол-во голосов: 0

— слушай, Буковски, как по-твоему, нынче пишут поэзию? хоть кто-нибудь? времена Лоуэлла уже прошли, сам знаешь.

— в последние годы умерли почти все великие поэты — Фрост, Каммингс, Джефферс, У. К. Уильямс, Т. С. Элиот и прочие, пару дней назад — Сэндберг. похоже, все они умерли одновременно, в течение очень короткого периода, прибавьте сюда Вьетнам и вечные бунты, все это как-то странно и быстро, это распад и в то же время новая эпоха, посмотрите на нынешние юбки, они же едва жопу прикрывают, мы движемся очень быстро, и мне это нравится, в этом нет ничего плохого, но правящая верхушка обеспокоена состоянием своей культуры, культура более стабильна, ничто так не сдерживает прогресс, как музей, опера Верди или высокомерный поэт. Лоуэллом заткнули брешь, тщательно проверив его верительные грамоты. Лоуэлл достаточно интересен, чтобы не нагонять сон, но и достаточно многословен, чтобы не быть опасным, после прочтения его вещей сразу же приходит в голову мысль о том, что малютка ни разу не пропустил ни одной еды и даже не имел ни одной спущенной шины или не испытывал зубной боли, и Крили мало чем от него отличается, я думаю, правящие круги некоторое время сравнивали Крили и Лоуэлла, но в конце концов вынуждены были остановиться на Лоуэлле, поскольку Крили показался им не таким славным и скучным малым, а значит, и заслуживал меньше доверия — он мог даже объявиться на президентском приеме в саду и пощекотать гостей своей бородой, потому и следовало выбрать Лоуэлла, потому именно Лоуэлла мы и имеем.

— так кто сейчас пишет? где эти люди?

— не в Америке, да и то мне приходят на ум только двое. Гарольд Норе, который лелеет в Швейцарии свою меланхолию-ипохондрию, принимает подачки от богатых меценатов и страдает поносом, обмороками, боязнью муравьев и прочими напастями, и пишет сейчас очень мало, сходит помаленьку с ума, как и все мы. но тогда, КОГДА он пишет, он достигает высот, второй — это Эл Парди. не романист Эл Парди, я имею в виду Эла Парди — поэта, это разные люди. Эл Парди живет в Канаде и выращивает собственный виноград, из которого делает собственное вино, он пьяница, старый увалень, которому сейчас, должно быть, лет сорок пять, он может спокойно писать свои стихи, поскольку его содержит жена, которая, нельзя не признать, относится к некоему замечательному типу жен. ни вы, ни я подобных еще не встречали, и тем не менее канадское правительство регулярно выделяет ему нечто вроде субсидии, бывает, что и тысячи четыре, и его посылают на полюс описывать тамошнюю жизнь, что он и делает — пишет безумные светлые стихи о птицах, собаках и людях, черт подери, когда-то он написал книжку стихов под названием «Песни для всех Аннетт», и я едва сдерживал слезы, когда ее читал, хорошо иногда посмотреть на кого-нибудь с уважением, хорошо считать кого-то героем, хорошо, когда часть бремени берет на себя кто-то другой.

— а ты не считаешь, что пишешь не хуже?

— только иногда, как правило — нет.

пиво кончилось, а мне захотелось срать. я дал Уилли пятерку и сказал, что неплохо бы купить две шестерки больших, «Шлитц» (упоминается в качестве рекламы), они пошли все втроем, а я направился в туалет и уселся, не так уж плохо, если тебе иногда задают вечные вопросы, но еще лучше делать то, что делал я. я думал о больницах и ипподромах, о женщинах, которых я не когда знал, и о женщинах, которых похоронил — перепил, переебал, но не переспорил, о безумных алкоголичках, которые дарили свою любовь мне одному, каждая на свой лад. потом сквозь стену до меня донеслось:

— послушай, Джонни, за всю неделю ты меня даже ни разу не поцеловал, что случилось, Джонни? послушай, поговори со мной, я хочу, чтобы ты со мной поговорил.

— да отстань ты от меня, черт подери! Не хочу я с тобой говорить. ОТВЯЖИСЬ, ЛАДНО? ОТВЯЖИСЬ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ!

— послушай, Джонни, я просто хочу, чтобы ты со мной поговорил, я больше так не могу, можешь ко мне не прикасаться, просто поговори со мной, господи боже мой, Джонни, я больше так не могу, Я БОЛЬШЕ ЭТОГО НЕ ВЫНЕСУ, ГОСПОДИ!

— ЧЕРТ ПОДЕРИ, Я ЖЕ СКАЗАЛ, ОТВЯЖИСЬ! ОТВЯЖИСЬ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ, ОТВЯЖИСЬ, ОТВЯЖИСЬ, ОТВЯЖИСЬ!

— Джонни…

он сильно ее ударил, наотмашь, очень сильно, я чуть не упал с толчка, я услышал, как она давится, откашливаясь, и уходит.

потом вернулись Датч и Уилли — вся шайка, они вскрыли банки, я закончил свое дело и вышел к ним.

— я хочу составить антологию, — сказал Датч, — антологию лучших современных поэтов, я имею в виду самых лучших.

— а что, — сказал Уилли, — почему бы и нет! — потом он увидел меня: — ну как, хорошо посралось?

— не очень.

— не очень?

— да.

— тебе нужно есть побольше грубой пищи, лучше всего — побольше зеленого лука.

— ты думаешь?

— ага.

я наклонился, схватил их обоих и крепко стиснул в объятиях, быть может, в следующий раз все будет не так плохо, между тем были беспорядки, пиво, разговоры, литература, а красивые юные дамы ублажали толстых миллионеров, я протянул руку, взял одну из моих собственных ситар, развернул, снял бумажную полоску, впихнул сигару в свою сморщенную, замысловатую физиономию, а потом зажег ее — сигару, плохая литература — как плохая баба: с ней почти ничего нельзя поделать.

Я убил человека в Рино

Буковски плакал, когда Джуди Гарленд пела в зале нью-йоркской филармонии, Буковски плакал, когда Ширли Темпл пела «В моем супе печенье в форме зверюшек»; Буковски плакал в дешевых ночлежках, Буковски не умеет одеваться, Буковски не умеет разговаривать, Буковски боится женщин, у Буковски слабый желудок, Буковски полон страхов и ненавидит словари, монахинь, мелочь, автобусы, церкви, парковые скамейки, пауков, мух, блох, фанатиков; Буковски не воевал. Буковски стар и уже сорок пять лет не запускал бумажного змея; будь Буковски обезьяной, его бы взашей прогнали из племени…

мой приятель до того озабочен сдиранием мяса моей души с костей, что едва ли задумывается о собственном существовании.

— зато Буковски очень аккуратно блюет и при мне никогда не ссал на пол.

как видите, я все-таки наделен некоторым шармом, потом он распахивает маленькую дверь и там, в тесной комнатенке, заваленной бумагами и тряпьем, начинает изворачиваться.

— можешь оставаться здесь в любое время, Буковски. только ты никогда не захочешь.

ни окна, ни кровати, но зато ванная рядом, мне там все еще нравится.

— но возможно, тебе придется носить в ушах затычки, потому что я все время слушаю музыку.

— ничего, я уверен, что смогу раздобыть комплект.

мы возвращаемся в его каморку.

— хочешь послушать Ленни Брюса?

— нет, спасибо.

— а Гинзберга?

— нет, нет.

ему просто необходимо, чтобы постоянно крутились либо магнитофон, либо проигрыватель, наконец они наносят мне предательский удар Джонни Кэшем, поющим для ребят в Фол соме.

«я убил человека в Рино, чтоб увидеть, как он умирает».

мне кажется, Джонни пичкает их дерьмом, точно также, как, по моим подозрениям, поступает на Рождество с ребятами во Вьетнаме Боб Хоуп, но это мое личное мнение, ребята надрывают глотки, их выпустили из камер, но у меня такое чувство, будто голодным и угодившим в ловушку людям вместо сухарей швыряют обглоданные кости, я ни черта не чувствую в этом ни храбрости, ни благочестия, людям, сидящим в тюрьме, можно помочь только одним способом: выпустить их оттуда, и только одним способом можно помочь людям, сражающимся на войне, — остановить войну.

— выключи, — прошу я.

— в чем дело?

— это надувательство, мечта импресарио.

— нельзя так говорить. Джонни мотал срок.

— многие срок мотали.

— мы считаем, что это хорошая музыка.

— его голос мне нравится, но в тюрьме может петь только тот человек, который сидит в тюрьме, — это точно.

с нами там еще его жена и двое чернокожих парней, которые играют в каком-то ансамбле.

— Буковски любит Джуди Гарленд. «Где-то за радугой».

34
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru