Пользовательский поиск

Книга Истории обыкновенного безумия. Переводчик Коган Виктор. Содержание - Прощай, Уотсон

Кол-во голосов: 0

Джек оглядел девочек — те светили ляжками с сидений у стены, ничего так на балконе, чистенько, приятно посмотреть, но балкон на то и балкон, чтоб деньги у выигравших отнимать. Джек дал себе полюбоваться девочковыми ногами, затем отвернулся к тотализатору, тут к нему прижались бедро и нога, тронуло сиськой, пахнуло духами.

— слышьте, мистер, прошу прощения.

— ничего.

навалилась всем флангом, надо лишь сказать волшебные слова, и ему оттопырится жопка на полтинник — да только он ни разу в жизни не видел такой жопки, что стоила бы полтинник.

— ну, — спросил он.

— кто 3-я лошадь?

— Мэй Вестерн.

— думаете, выиграет?

— против этих — нет. может, в другой раз и с составом получше.

— мне просто лошадка денежная нужна, кто тут денежная лошадка, по-вашему?

— вы, — сказал Джек и скользнул подальше от ее фланга.

пизда, Пиза и счастливое семейство.

все по-прежнему скупали Мэй Вестерн, а Резкий Риск падал.

ИНОХОДЬ НА МИЛЮ, КОБЫЛЫ ДО ЧЕТЫРЕХ ЛЕТ И СТАРШЕ, НЕ ВЫИГРАВШИЕ ПРИЗ В 10 000 ДОЛЛАРОВ В 1968 ГОДУ, лошади зарабатывают больше людей, только тратить не могут.

мимо прокатили носилки на роликах, под одеялом — седая старуха.

тотализатор завертелся. Резкий Риск опять упал. Мэй Вестерн чуть приподнялась.

— эй, мистер!

мужской голос за спиной.

Джек не отрывался от тотализатора.

— ну?

— дай четвертачок.

Джек не стал поворачиваться, сунул руку в карман и вытащил монетку, сгреб ее ладонью, а руку протянул за спину, в ладонь закопались пальцы, монетку изъяли.

мужика он так и не увидел, на доске выпали нули.

— вот они! ох, блядь.

он пробился к десятидолларовому окошку, взял один билетик на победителя на ЭЛЬФИЙСКУЮ РОСУ, 20 к одному, и два билетика на СЕСИЛИЮ, 7/2. сам не понимал, что делает, делать можно только правильно — сражаться с быками, заниматься любовью, жарить яичницу, пить воду и вино, а если делаешь неправильно — давишься, они тебя могут прикончить.

Сесилия повела, и все рванули за ней по дальнему отрезку. Джек присмотрелся к шагу лошади, есть шанс, она пока не напрягалась, а жокей не подхлестывал, ничего себе попытка, пока, но вот следующая лошадь выглядела получше. Джек заглянул в расписание. Кимпам, 12 в очереди, сошла на 25, толпе она без надобности, в качалке Джо О’Брайен, однако на той же лошади Джо просрал 9 к одному два заезда назад, только вслепую ставить идеально. Лайтхилл отпустил поводья, Сесилия оторвалась, сбавила темп, теперь Лайтхиллу либо наддавать, либо ну его к черту, шанс есть, в начале отрезка у него отрыв в 4 корпуса. О’Брайен уступил эти 4 Лайтхиллу, затем пригнулся, и Кимпам рванула, блядь, нет, только не при 25 к одному, подумал Джек. Давай, Лайтхилл, нахлестывай кобылу, у нас 4. рванем уже. 20 на победителя при 7/2 — это может быть 98 баксов, может, вечер и не коту под хвост.

проверил Сесилию, ноги в коленях высоко не поднимаются, пизданская башня и Кимпам. Сесилия сбавила шаг, едва не остановилась посреди отрезка. О’Брайен проплыл мимо на 25 к одному, его потряхивало в качалке, он нахлестывал вожжами, разговаривал с лошадкой.

и тут с внешней дорожки подхватилась Эльфийская Роса, Акермен подбавил газу на 20 к одному как только мог и хлестал что было мочи — 20 по десять, 200 баксов плюс мелочь, сократил дистанцию с О’Брайеном до корпуса и пары китайских монеток с дырками, и вот так они и пришли — О’Брайен не поддавался, цокал своей лошади, летел на всех парусах, сам себе чуть улыбался, как он обычно делает, и все закончилось. Кимпам, гнедая кобыла 4, мать — Ирландская Луговая Ферма, ирландская? и О’Брайен? блядь, это уже чересчур, безумные тетки со ШЛЯПНЫМИ булавками из дурдомов преисподней наконец оторвались по полной.

к окошкам с двумя долларами на победителя и двумя долларами на первую троицу было не протолкнуться из-за сморщенных пенсионерок с фляжками джина в ридикюлях.

Джек спустился по лестнице, на эскалаторах было битком, бумажник он переложил в левый передний карман, чтоб отвадить карманников, в левый задний они лазили раз 5-6 за вечер, но добывали только сломанную расческу да мятый носовой платок.

он дошел до машины, выполз вместе с затором, умудрился не сорвать бампер, туман уже хорошенько все закутал, но до Севера он добрался без хлопот, вот только у самого дома разглядел в тумане что-то хорошее — молоденькое, в коротком платьице, просит подвезти, ох епть, он хлопнул по тормозу, ноги ничего, но сбавил скорость только ярдов через 50, а позади — другие машины, ладно, пускай ее какой-нибудь дебил изнасилует, разворачиваться он не станет.

проверил свет у себя — дома никого, это хорошо, проник внутрь, сел, большим пальцем разорвал Программу на завтра, открыл полпинты, банку пива и приступил, прошло 5 минут, и зазвонил телефон. Джек поднял голову, показал телефону средний палец и опять склонился над Программой, старый профи снова в деле.

за два часа кончились шестерик пива и полпинты виски, Джек лежал в постели, спал, расписание на завтра полностью размечено, а на лице — уверенная улыбочка, с ума сходить можно десятками дорожек.

Прощай, Уотсон

только после неудачного дня на ипподроме понимаешь, что тебе не повезет никогда: приходишь в вонючих носках, в бумажнике несколько мятых долларов, знаешь, что чудес не бывает, хуже того — намереваешься сделать весьма неудачную ставку, на лошадь под номером одиннадцать в последнем заезде, хотя выиграть ей не под силу, самая идиотская ставка при выдаче девять к двум, плюешь на весь накопленный за долгие годы опыт, подходишь к десятидолларовому окошку и говоришь: «два раза на одиннадцатый!» — а седовласый старикан в окошке переспрашивает: «на одиннадцатый?» он вечно переспрашивает, когда я делаю такой неудачный выбор, он может не знать победителя, но знает идиотские ставки, он окидывает меня самым грустным из взглядов и берет двадцатку, потом — идешь и смотришь, как эта кляча всю дорогу плетется последней, даже не думая поднапрячься, трусит себе не спеша, а рассудок твой начинает твердить: «что за поебень, я же сейчас свихнусь!»

мы рассуждали об этом с одним приятелем, который много лет ходит на ипподром, он часто поступает точно так же и называет это «инстинктом смерти», что уже довольно старо, этот термин сразу вызывает зевоту, но, как ни странно, в нем еще есть зерно истины, от заезда к заезду человек действительно устает, и у него действительно возникает желание покончить со всей этой игрой, такое чувство может нахлынуть на него независимо от того, выигрывает он или проигрывает, и тогда начинаются неудачные ставки, но, по-моему, более важная проблема заключается в том, что вам хочется НЕМЕДЛЕННО оказаться где-нибудь в другом месте — усесться в кресло и почитать Фолкнера или нарисовать что-нибудь цветными карандашами вашего ребенка, ипподром — это, в конце концов, всего лишь очередная РАБОТА, к тому же тяжелая, когда я отдаю себе в этом отчет и бываю в ударе, я попросту ухожу, когда я отдаю себе в этом отчет и бываю не в ударе, я продолжаю делать неудачные ставки, и еще следует ясно понять то, как ТРУДНО выигрывать во всем, проигрывать легко, быть Великим Американским Неудачником просто чудесно — этого может добиться любой; и почти все добиваются.

человек, который в состоянии бросить скачки, может делать почти все, что вздумается, на ипподроме ему не место, он должен сидеть с маминым мольбертом на Левобережье или сочинять авангардную симфонию в Ист-Виллидже. или осчастливливать женщину, или жить в пещере, в горах.

однако ипподром помогает лучше понять самого себя, да и толпу тоже, критики, которые не умеют писать, принялись нынче наперебой развенчивать Хемингуэя, а старый пропащий бородач действительно написал под конец несколько скверных вещиц, но к тому времени у него уже поехала крыша, и даже тогда все прочие выглядели по сравнению с ним школьниками, тянущими руки за разрешением сделать литературное пи-пи. я знаю, зачем Эрни ходил на корриду, это очень просто: она помогала ему писать. Эрни был механиком: он любил ремонтировать разные вещи на бумаге, коррида представляла собой чертежную доску, на которой было все: Ганнибал, похлопывающий слона по заднице при переходе через горы, или некий пьянчуга, избивающий свою бабенку в номере дешевой гостиницы, а когда Хем добирался до машинки, он работал стоя, он пользовался ею как пистолетом, оружием, коррида была всем на свете, связанным с чем угодно, все это светило у него в голове жирным масляным солнцем, а он просто записывал.

17
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru