Книга Прикосновение к любви. Переводчик Алюков Игорь. Содержание - Постскриптум от Апарны

— Ты что делаешь? — спросила она, пытаясь подавить дрожь в голосе.

Хью не ответил. Она сурово посмотрела на него, увидела, что на его лице мешаются похоть и тоска, и не сумела разозлиться.

— Я здесь не за этим. Ты должен это понимать.

Хью тоже встал, но приблизиться к Эмме не решился.

— Прости. Я глупо поступил. Не подумал.

Эмма поразмышляла над этими словами, вздохнула. Казалось, больше говорить не о чем.

— Я лучше пойду.

Она взяла джемпер и пальто, направилась к двери.

— Нет, Эмма, пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, останься. Прости. Я же сказал — я не подумал.

Она уже вышла на лестницу, но повернулась, чтобы ответить:

— Тогда пора начать думать, Хью. Может, дать себе такое обещание к Новому году? Нам обоим. Давай оба начнем думать с этого момента.

Последние слова донеслись уже с улицы, хлопнула входная дверь. Печально и горестно Хью посмотрел на оставшуюся на столе еду, потом опустился на кровать, чувствуя головокружение; озадаченный Эммой, Робином, самим собой; в висках пульсировало от выпитого вина.

* * *

В ту ночь Эмма долго не могла заснуть, но когда все-таки заснула, сон ее был глубок и спокоен. Проснулась она от яркого полуденного света, заливавшего спальню, окрашивавшего стены и потолок в теплый, чистый белый цвет. Она медленно вытянулась на своей узкой кровати, окутанная уютом; и события предыдущей ночи, медленно всплывшие на поверхность ее сознания, показались далекими и нереальными.

Она позавтракала в залитой солнцем гостиной. С воскресной почтой принесли еще открытки, и лишь покончив с ними и с воспоминаниями, которые вызывали открытки, Эмма поймала себя на мысли, что думает о приписке к последнему рассказу Робина. Слова вспоминались с трудом. Эмма не знала, что случилось с блокнотом. Она хотела забрать его с собой, но, скорее всего, в суматохе оставила у Хью.

От этих мыслей Эмму отвлек шум на улице. Громко и навязчиво завывал двигатель, подбадриваемый криками, которые, судя по звуку, издавала целая толпа. Эмма подошла к входной двери и выглянула наружу. Прямо напротив ее дома застрял в снегу фургон, который оставили на ночь на небольшом склоне. Задние колеса яростно вращались, а восемь-девять человек, в том числе соседи Эммы, пытались вытолкнуть фургон из сугроба.

— Вам помочь? — крикнула Эмма.

— Да уж почти справились, милая, — ответил человек из дома напротив, чей сын и был владельцем фургона. — Еще разок толкануть, и все в ажуре.

Под аккомпанемент криков, смеха, указаний, тяжелого дыхания, надрывного рева двигателя и летящего прямо в лицо снега все дружно навалились на фургон и радостно загалдели, когда машина сдвинулась с места. Все вместе они смотрели, как автомобиль тяжело ползет в гору.

— Давай, Рон!

— Подбавь газку, сынок!

Когда фургон, выпустив облако выхлопных газов, исчез за горкой, все захлопали и загалдели с удвоенной силой.

Соседи расходиться не спешили, продолжая болтать, изо рта у них валил пар; обхватив себя руками, они приплясывали от холода.

— А пошли к нам, — пригласил отец Рона. — Пропустим по стаканчику.

Его жена заметила, как Эмма в нерешительности мешкает у тротуара, тогда как остальные, энергично отряхивая снег, толпятся на крыльце. Она мягко взяла ее за руку и улыбнулась.

— Пойдем, милая. Согреешься.

Эмма все еще пребывала в ошеломлении от внезапного холода, солнечного сияния, отражавшегося от заледеневшей дороги и задних стекол фургона, удивительной веселости компании. У нее сохранилось смутное воспоминание, что, перед тем как выйти из дома, она собиралась подумать о чем-то важном.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, это будет чудесно.

Постскриптум

от Апарны

Среда, 28 октября 1987 г.

Порой, после долгого отсутствия, ты возвращаешься в место, с которым у тебя связаны болезненные ассоциации, а такое возвращение всегда чревато непредсказуемыми ощущениями. У тебя есть определенные ожидания: что конкретная улица, или комната, или кафе вызовут у тебя определенное чувство, и ты удивляешься, когда этого не происходит. Но еще удивительнее та внезапная боль от видов или мест, про которые ты никогда бы и не подумал, что они обладают способностью столь сильно ранить. Так оно и произошло, когда я вернулась в Ковентри. Все те места, которые я боялась увидеть вновь — моя квартира, улицы, по которым я шла до дома от автобусной остановки, студгородок, где хранилось большинство моих вещей, — все это оставило меня равнодушной: я была спокойна и уверена в себе. Но затем среди дня, когда у меня выдалось час-два свободных, мы поехали в другую часть города, где жил Робин. Это более дорогой район, и среди этих ухоженных домиков и уютных семейных особняков с их грустной застенчивостью, с какой они занимают место под солнцем, я обнаружила отголоски печального присутствия Робина. Стоял холодный и солнечный осенний день, день резких очертаний, и улицы выглядели такими реальными, а ведь я уже начала надеяться, что они мне пригрезились. Мы припарковались, и я повела Йозефа посмотреть на дверь в квартиру Робина. Квартиру опять сдавали; новый жилец подошел к окну и подозрительно уставился на нас. Я мало что могла рассказать. Я уже поделилась с Йозефом этой историей, он примерно знал, о чем я думаю, и не пытался нарушить мое молчание.

Через несколько месяцев после смерти Робина одна испанская студентка, с которой я какое-то время была дружна, прислала мне приглашение на свадьбу. Я приняла приглашение и отправилась в Испанию, прекрасно зная, что никогда не вернусь к своей научной работе. Заняв у родителей денег, я путешествовала девять недель, проехав через Испанию, Францию и Германию, где и познакомилась с Йозефом. Он стал мне добрым другом, он принес мне огромное счастье, такое счастье, какого я никогда не ждала и которое даже не считала возможным после всего, через что я прошла, после всего, что я видела. Удивительно, что теперь я не так уж часто вспоминаю о Йозефе. Тот день был нашим последним днем, но мои мысли настолько были заняты Робином, что мне нечем было поделиться с Йозефом, даже болью расставания, но, думаю, мы оба были только рады этому.

Я так и не решила ничего в отношении Робина. Я по-прежнему не знаю, могла ли я ему помочь. Я пыталась быть доброй, хотя теперь понимаю, что в тот день я была не очень добра, но слишком поздно понимаю. Нам следовало тратить поменьше времени на разговоры, на споры, на размышления о нашей писанине и тратить побольше времени на размышления друг о друге. Возможно, нам следовало спать в одной постели и утешать друг друга печальными ночами. Но Робин не умел выбирать друзей, и, наверное, ему не следовало выбирать меня. Как друг я должна была сказать ему, что от природы он не такой уж индивидуалист и одиночка, что люди, которыми он восхищается, никогда не примут его, что дорога, по которой он идет, — это на самом деле дорога к горестному изгнанию. Или эти слова должен был сказать ему кто-то еще. Кто-то из друзей.

В тот момент, когда день начал угасать, превращаясь в сумерки, мы с Йозефом вернулись к машине и приступили к последнему этапу нашего совместного путешествия. Когда мы выезжали за пределы Ковентри, я произнесла безмолвное «прощай» этому городу, который был разрушен дважды, один раз бомбами иностранной армии, другой — экономическим спадом, устроенным отечественными политиками, городу, который за последние несколько лет совсем разложился, поистине разложился, источая бездействие и равнодушие, выедая у людей работу и средства к существованию. Но люди здесь все равно сохранили веселость и чувство юмора; они смотрят на темную сторону жизни, но жалуются не больше, чем прочие их соотечественники. Когда я здесь жила, у меня сложилось впечатление, что никто вокруг по-настоящему здесь не думает. И вот в машине мне вдруг хотелось опустить стекло и закричать изо всех сил: вы должны думать, думать, думать о том, что творится вокруг вас Думать, пока от усилий и от тревог не заболит голова. Знаете, думать — это не всегда опасно. Это убило Робина, но вас это не убьет.

36
© 2012-2017 Электронная библиотека booklot.ru