Пользовательский поиск

Книга Песни мертвых детей. Переводчик Алюков Игорь. Содержание - Глава восьмая ПИТЕР

Кол-во голосов: 0

Я вернулся в ванную, снял пижамные штаны, бросил их в ванну и налил немного воды. Голова кружилась сильней.

На этот раз я смотрел на тошнотину внимательно и обошел ее.

Я забрался в постель. Словно в уютную норку. Мишка лежал рядом. Но мне стало хуже. Головокружение превращалось в головоболь. Голова глухо гудела.

Сколько я ни метался, сколько ни ерзал, найти удобное положение мне не удалось.

Меня вдруг словно огнем опалило, поэтому я сбросил тонкое оранжевое одеяло. А потом вроде как мороз ударил, поэтому я натянул одеяло обратно.

Боль в голове нарастала: как будто у меня в черепе орудовали паяльной лампой.

Начала цепенеть шея. Правда, я сперва решил, что отлежал ее.

Хотя я два раза почистил зубы, изо рта несло тошнотной гнилью. Мне снова захотелось вырвать.

Я встал, чтобы пойти в ванную. Голова болела так сильно, что я едва мог переставлять ноги. Теперь заболели и другие органы: локти и лодыжки.

Я обошел озерцо тошнотины. Свет в ванной резал глаза.

Я опустился на колени перед унитазом и попытался заставить себя вытошниться. Коленям было холодно от кафельных плиток на полу. Но из живота ничего не вытошнилось, кроме какой-то полупрозрачной липкой сопли.

Мне захотелось ненадолго прилечь на полу и набраться сил. Но свет был слишком ярким, поэтому я решил вернуться в постель.

Я выдавил в рот немного пасты, чтобы избавиться от гадостного вкуса.

Я старался не смотреть в ванну, чтобы от вида пижамы меня снова не затошнило.

Я переступил через озерцо тошнотины.

В комнате я поплотнее задернул шторы. Но все равно было светло. Шторы белые и в паровозиках. Их подбирали к обоям, на которых «Летучий шотландец»[4] и другие поезда.

Я натянул простыню на глаза и сложил ее пару раз, чтобы получилась плотная повязка. Мишка лежал рядом. Я хотел пить.

Голова болела так сильно, что я закричал от боли.

— Хватит! — сказал я. — Хватит.

Единственная приятная вещь заключалась в том, что мне снова захотелось спать.

Я заснул, и мне приснился странный сон: со всех сторон на меня нападали всякие разные боли, но я был как генерал-майор, который разглядывает карту крупного сражения из безопасного места вдалеке от передовой.

Меня там не было. Я чувствовал спокойствие, я контролировал ситуацию — как генерал-майор.

Бабушка с дедушкой скоро вернутся.

13

На самом деле они вернулись даже раньше.

Симптомы (теперь я знаю, что это так называется) стали хуже. Теперь в моем теле болела каждая косточка. Я ощущал каждый сустав в пальцах ног. Или мне казалось, будто я ощущаю. Головная боль то стихала, то разыгрывалась по новой — в зависимости от того, насколько я погружался в дрему.

Но сквозь всю эту боль я продолжал думать о главном: станет ли сегодняшний день тем днем, когда мать Питера разрешит нам увидеться с ним?

Основная причина, почему я желал, чтобы вернулись бабушка с дедушкой, заключалась не в том, что мне хотелось сообщить им о своем ужасном состоянии (а хуже я в своей жизни себя не чувствовал), а в том, что мне хотелось попросить их передать о нем остальным.

Услышав, как машина («Моррис Трэвеллер») свернула на дорожку, я осознал, что слишком слаб, чтобы встать и открыть дверь бабушке с дедушкой. По дому было раскидано достаточно примет, чтобы они поняли, что происходит нечто необычное. Надеюсь, они не совсем уж мячистоголовые и хоть одну примету заметят.

За окном сиял ослепительно синий солнечный день.

Я услышал, как бабушка сказала на кухне:

— Взгляни, сколько кукурузных хлопьев он оставил. Я просто не понимаю.

Это была первая примета.

Дедушка подошел к подножию лестницы и крикнул:

— Мы купили «золотые крылышки». Ты не хочешь спуститься взглянуть, пока мы не посадили?

Молчат.

— Мэтью! — крикнул дедушка.

— Очень красивая! — крикнула бабушка.

Они всегда кричат одновременно.

— Мэтью? — проворковал дедушка.

Дедушка с бабушкой стараются не подниматься по лестнице, если можно этого не делать. Я всегда приношу им вещи из их спальни. Я знаю, где что лежит. Я даже приношу им лекарства из аптечки в ванной. (Миранда тоже приносит, но они предпочитают, чтобы это делал я. Я это точно знаю.) Ну уж теперь-то они наверняка догадались, что происходит что-то не то. Я почти видел, как они недоуменно, по-стариковски переглядываются.

— Может, он ушел, — с надеждой сказал дедушка.

— И оставил после себя грязную тарелку?

— Может, он торопился.

Бабушка поднялась наверх и увидела вторую примету.

— О господи, — сказала она.

Голос ее звучал испуганно, а не сердито.

— Что такое? — прокричал дедушка.

Так один альпинист окликает другого.

— Здесь все перепачкано. По-моему, его вырвало.

Бабушка ворвалась в мою комнату и раздернула шторы с паровозиками, впуская слишком яркий свет. Третью примету — пижамные штаны в ванне — она пропустила.

— Господи! — воскликнула она, увидев меня в постели. — Что с тобой?

— Не знаю, — ответил я.

Говорил я с трудом. Головная боль большим щетинистым пауком ворочалась внутри черепа. Иногда паук прижимался к лицу, острыми лапками впиваясь в глаза, нос, зубы. Иногда паук уползал в темный уголок, где-то в самом низу шеи.

— Тебя тошнит? — задала глупый вопрос бабушка.

— Я не смог удержаться, — ответил я. И затем высказал свою самую животрепещущую просьбу. — Ты можешь позвонить матери Эндрю и попросить ее сказать Эндрю, что я заболел и не смогу прийти?

Бабушка прижала к моему лбу прохладную и гладкую ладонь.

— У тебя жар.

— У меня все болит, — подтвердил я. — И голова кружится.

(Видите: я сказал все, что должен был. Просто бабушка слишком тупая, чтобы понять, как много это значит. Если бы она поняла, все могло бы выйти иначе.)

— У тебя, наверное, желудочная инфекция, — сказала бабушка. — Или грипп. Летний грипп. Кто-нибудь из твоих друзей болел гриппом?

— Нет, — ответил я, словно оправдываясь.

Мы никогда не болели. Навещая Питера, мы впервые оказались в больнице — со дня нашего рождения.

— С ним все в порядке? — крикнул дедушка.

— По-моему, у него грипп, — крикнула в ответ бабушка.

— Что? — завопил он. — Ничего не слышу.

— Грипп!

— А-а, — заорал дедушка. — Я чайник поставлю.

Какие же они бестолковые. И несообразительные. Как динозавры.

— Что-нибудь тебе принести? — спросила бабушка.

Я знал, что вчера на почту привезли новый выпуск «Битвы». Может, воспользовавшись болезнью, заставить ее купить журнал? Но я понимал, что он просто будет лежать рядом со мной в темноте. Глаза болели. Если до завтра не поправлюсь, то обязательно попрошу.

— Нет, — ответил я.

Мне хотелось быть храбрым и не плакать, Миранда на моем месте уже давно ревела бы в сто ручьев. Но что же такое с головой? Как больно. Я ждал, когда бабушка выйдет из комнаты, чтобы пару раз застонать, уткнувшись в подушку из гусиного пуха.

— Ты считаешь, что меня нужно показать врачу? — спросил я.

Скрюченными пальцами бабушка откинула мне волосы. Я уловил сладковатый запах пудры. В горле стало щекотно. Я знал, что если кашляну, то меня снова вытошнит. А во мне не осталось ничего, что можно было бы вытошнить.

— Не будем беспокоить его без особой причины, — ответила бабушка.

Бабушка с дедушкой всегда так говорят. Дедушка ждал шесть месяцев, прежде чем решил, что его Большое Ры достаточно серьезно, чтобы побеспокоить врачей. Бабушка с дедушкой считают, что врачей зовут, только когда нужно удостоверить, что дела совсем плохи. Понятно, если тянуть целую вечность, то дела непременно будут плохи. Меня это всегда раздражало. Именно поэтому дедушка теперь умирает. И он это заслужил, подумал я.

— Нет, — сказала бабушка. — Я приготовлю тебе хорошую чашку чаю с медом.

Боль напала с новой силой, я не смог удержаться от стона.

вернуться

4

Железнодорожный экспресс Лондон — Эдинбург.

23
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru