Пользовательский поиск

Книга Стальная Птица. Содержание - Воспоминания Михаила Фучиняна, водолаза

Кол-во голосов: 0

Воспоминания Михаила Фучиняна, водолаза

Все меня знают, я – Фучинян, а кто не знает, те узнают, а кто не хочет узнать, пусть выйдут, а если не выйдут, тогда они меня узнают, а те, кто здесь, – это мои друзья, это молодые мужчины и ребята первый сорт. Рюмки на уровень бровей! Пошли, ребята!

Ну, хорошо, если кому-нибудь интересно, могу рассказать вам про этого типа. Только, чур, не перебивать, а те, кто будет перебивать, пусть сразу выйдут, а то нарвутся на неприятности.

Короче, вот моя рука, проверьте сами, тот, кто хочет. Ну, как моя рука, в порядке? Бицепс, трицепс – все на месте? Левая такая же – вот! Короче, вот перед вами весь мой плечевой пояс. В общем, как видите, мужчина не из последних.

Как-то вечером сидели мы с ребятами во дворе и нормально забивали «козла». Игра эта не нравится мне своей тупостью, но нравится ударом. Толик, он водителем был в Главрыбе, воблочки как раз в тот день подкалымил кило шесть, ну, сложились мы, послали пацанов за пивом. Притаранили пацаны два ящика пива, в общем, получается приятный тихий вечер. Сидим нормально, «козла» уже по боку, рубаем воблочку, запиваем пивом, делимся опытом Второй мировой войны.

Тут появляется эта ворона, Вениамин Попенков. Подсел, воблочку клюет, пивка кто-то ему налил, сидит, помалкивает. Чистенький сидит, не то что в 48-м году, благоухает одеколоном «В полет», галстук, штиблеты, будь здоров.

Я его с самого начала невзлюбил, этого крысеныша, был бы котом, слопал бы и дело с концом, но отношения своего активно не проявлял, потому что имею принцип – живи и дай жить другим, вон ребята скажут.

А тут что-то злость меня стала разбирать, как на него посмотрю. Ах ты, думаю, несчастненький, убогий, бездомный, все тебя питают, все жалеют, все чего-то подбрасывают, а ты между тем устраиваешься, грач проклятый. Тут только я подумал, что устроился этот убогий – дай бог каждому. Допустим, квартиры у него нет, но зато весь вестибюль в полном распоряжении, понаставил там ширмочек, у жильцов только узкий проход от лестницы до двери, про лифт я уж не говорю. Следующий вопрос: бабу взял себе наш горемыка самую товаристую во всем переулке, наслаждается с ней за ширмами, да так, что всему дому на удивление. Теперь следующее: вот я, водолаз, высокооплачиваемый работник, так я за свои две с половиной на дне Москвы-реки, как краб, ворочаюсь, а он, подлюга, на поверхности в таком костюме ходит, что мне и не снился, и запахи у них в вестибюле такие гастрономические, какие в моем доме никогда не бывают. А так посмотришь, ходит обездоленная личность и на всех такими глазами смотрит, будто каждый ему что-то должен. Гипноз какой-то, иллюзионист Кио, Клео Доротти.

Ну, в общем, злость меня взяла, и я делаю резкий поворот кругом на конфликт. В это время Толик Проглотилин как раз рассказывал про операцию в Цемесской бухте, а Попенков все ему поддакивает, все кивает своим клювом. Тут я перебиваю Толика и говорю:

– А что же вы, Попенков, военным опытом не поделитесь? Небось в Ташкенте оборону держали? Небось по урюку удары наносили?

Улыбается, подлюга, улыбается тайным, скрытым, невероятным образом.

– Ах, Миша, – говорит он мне, – вы о моей войне ничего не знаете. Ваша война уже кончилась, а моя нет. Моя война пострашнее вашей будет.

Тут все замолчали, поняли, что начинается конфликт, все знают, что не люблю я, когда задевают мое боевое прошлое.

– С кем же ты воюешь, воробей, щипач подножный? – говорю я на повышенных тонах. – С бабами? На большее-то у тебя силенок не хватит, чижик!

А он все усмехается, усмехается и вдруг как уставится на меня своими зенками, так на меня прямо жаром дохнуло, как из пароходной топки.

– Во-первых, Миша, я не воробей и не чижик, а во-вторых, не каждый знает свою настоящую силу. Я, может быть, посильнее вас буду, а, Миша?

Так. Вот таким образом. Вот так, значит.

Тогда я поднимаю свою правую руку, вот эту самую руку, которую ВЫ видите перед собой, и ставлю ее локтем на стол.

– Ну-ка, силач, давай потягаемся.

Смех в самом деле, но он тоже ставит на стол свою тощую лапку, свою бледную, умеренно волосатую руку. Ребята надрываются от смеха, потому что я чемпион по этому делу не только Фонарного переулка, но и всего Арбата, а, впрочем, не знаю, кто во всей Москве мою руку к столу прижмет, может быть, только Григорий Новак.

Значит, мы сцепились, и я тихонечко, почти без усилий, веду его лапку вниз, но в десяти сантиметрах от стола что-то застопорилось. Удвоил усилия – все равно. Утроил усилия – один черт! Как будто упирается моя рука в сплошной металл, чуть ли не в танковую броню. Посмотрел ему в глаза – там желтый огонь. На губах – любезная улыбка. Учетверяю усилия, и тут моя рука, словно это не моя рука, идет вверх, а потом вниз под действием силы просто не человеческой, а машинной, и вот она припечатана к столу. Все замолчали.

– На нерве он тебя взял, Миша, на нерве, – шепчет мне Васька Аксиомов. – Попробуй еще раз. Сгруппируйся.

– Совершенно верно, – говорит Попенков, – я победил Михаила не силой своих мышц, а превосходством нервной системы. Если угодно, можно попробовать еще раз.

Попробовали еще раз – результат тот же.

Попробовали в третий – один черт.

Тут, честно говорю, не выдержал мой темперамент, сами знаете – папа у меня армянского происхождения, и я бросился на Попенкова. Валял его, мял, крутил, гнул, и вдруг сам оказался припечатанным на обе лопатки, полное туше, а надо мной желтые огни, тьфу ты, проклятые его очи.

– Нервы, – сказал Толик Проглотилин, – нервы, как сталь. У нас у всех нервы слабые, а у них, – он с уважением указал на Попенкова, – у них нервы стальные.

Джентльмен признает поражение, и я признал, хлопнул Попенкова по плечу (он чуть не рухнул), послал за водкой.

Попенков сидел тихий, скромный, надо признать, совсем не бахвалился. Выпили. Ребята, чтобы это дело замять, начали песни петь военных лет и довоенные, разные маршевые песни.

Там, где пехота не пройдет,
Где бронепоезд не промчится,
Тяжелый танк не проползет,
Там пролетит стальная птица.

– Вот наша стальная птица, – сказал Васька Аксиомов, обнимая Попенкова, – наша самая настоящая стальная птица.

– Стальная, цельнометаллическая, – ласково продолжил Толик Проглотилин.

Тут же сложился новый вариант.

Где Аксиомов не пройдет,
Где Проглотилин не промчится,
Где Фучинян не проползет,
Там пролетит стальная птица.

Ну, естественно, все заржали. Нашим ребятам палец покажи – оборжутся.

И тут, братцы, произошло нечто странное, как пишут в романах. Попенков вскочил, замахал руками, в самом деле, как птица, глаза его загорелись, он прямо страшный стал какой-то и заорал на полупонятном языке:

– Кертль фур линкер, я так и знал, наконец-то! Да, я Стальная жиза, чуиза дронч! Ага, попались фричеки, клочеки крыть, крыть, крыть! В полете – свист и коготь неркатор!

Все мы обомлели, глядя на это чудо, а он вдруг затих, засмущался, мягко улыбнулся, присел.

– Ловко я вас разыграл? Смешно?

У всех отлегло от сердца, захохотали – во, шутник! во, Стальная птица! во, нервная система! А он меня отозвал в сторонку,

– Я собственно, Миша, вышел на вашу душу, – сказал он мне тихо.

Меня стало трясти, и я решил – если что, буду уж до конца защищаться, стоять насмерть.

– Вы не поможете мне завтра мебель занести? – спросил он. – Один я не справлюсь, а жена, знаете, слабая женщина. Знаете, решили обставиться, а то живем, как на бивуаке. Хочется родственников встретить с мебелью.

– Ладно, Стальная, – сказал я, честно говоря, с облегчением, потому что душа моя ему не понадобилась, – ладно, Стальная птица, чем можем, тем поможем. Завтра приду с Васькой и Толиком.

8
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru