Пользовательский поиск

Книга УБИЙЦЫ И МАНЬЯКИ. Содержание - "ДЯДЕНЬКА, НЕ УБИВАЙ!"

Кол-во голосов: 0

— Не твое дело. Я этого мерзавца породил, я его и убыо, — рыкнул тот и, увидев, что его друг и внимательный слушатель Крюков куда-то запропастился, стал, пошатываясь — жара и изрядная доля алкоголя туманила глаза — подниматься в свою квартиру.

Там, увидев сидящего за столом человека, он моментально озверел: не побоялся, мол, явился. И, крадучись, полез на антресоли…

— Сына своего зарубил, Александра, — вновь повторял ошарашенным соседям убийца. — Пойдем, посмотрите, что от этого паразита осталось.

Когда оглушенные страшной новостью соседи поднялись в квартиру Бартошевича, то взгляду их предстало нечто такое, что надолго лишило их потом спокойной жизни: на кухонном столе, окровавленный, с полуотрубленной головой и бездыханный, лежал не сын Бартошевича Александр, а их сосед, лучший друг Бартошевича… Крюков. Как выяснило потом следствие, бедолага поднялся в квартиру к приятелю и задремал на кухне. Бартошевич же в пьяном угаре принял его за сына и решил немедля претворить свои дикие угрозы в жизнь.

("Частный детектив", 1995, N 2)

"ДЯДЕНЬКА, НЕ УБИВАЙ!"

— Дяденька, не надо меня убивать! — лепетал, заикаясь, мальчонка. — Я никому ничего не скажу! — и он уже не пытался вырываться из могучих ручищ своего мучителя. Но та, на которую он так уповал в последние минуты своей жизни, уже ничем помочь не могла. Татьяна так и умерла с одной поднятой рукой и застывшим ужасом в глазах. И только когда из худенького детского тельца вырвался последний вздох, убийца на миг отшатнулся. Но не для того, чтобы ужаснуться содеянному…

Мягкотелым 20-летний Юрий Барановский себя не считал. Присел в кресле и, вытянув ноги, глубоко и с наслаждением затянулся сигаретой. На журнальном столике стояла недопитая бутылка водки, и он в очередной раз потянулся за стопкой, мысленно поздравляя себя с удачей. А радоваться ему, вчерашнему вокзальному воришке, у которого минутой назад на билетик в трамвае не наскреблось бы, было отчего. Хата, как он скажет потом, была «упакована» что надо.

Начало этой истории банально. Был теплый майский день, а в душном вагоне поезда, который отсчитывал версты до Москвы, двум новоиспеченным «коммерсантам» было скучно. Деньги, отложенные на обратный билет, были «спущены» в пьяном угаре накануне вечером. До конечной остановки оставалось чуть более двух часов езды, когда в купе заглянул молодой человек и, извинившись, хотел прикрыть за собой дверь, но Барановский предложил:

— Заходи, третьим будешь.

Михаил Смыков мешкать не стал. Голова трещала после «перебора». Выпили, закусили. А уже после третьей Смыков протянул Барановскому руку:

— Держи. И ни в какую гостиницу. Ко мне едем. Гостями будете.

Барановский подмигнул напарнику Сафрону, а для порядка спросил:

— Мешать не будем? Как-то неудобно.

— Неудобно, когда собственный ребенок на соседа похож, — пьяно рассмеялся Смыков. — Я, правда, тоже у Таньки на правах приходящего мужа, но она у меня смышленая, поймет.

Все продукты, привезенные из Минска, благополучно продали, прибыль поделили.

— Ты… это, — запинаясь, на прощанье прошептала Барановскому симпатичная хозяйка квартиры. — Ежели что, не стесняйся, прямо ко мне приезжай. Один, — многозначительно добавила и потупилась.

— А будешь ждать? — игриво спросил Юрий. — Так я не задержусь…

Слово свое Юрий Барановский сдержал, ждать себя не заставил. Правда, неувязка с недавнишним знакомым Смыко-вым вышла: его-то у Татьяны он увидеть не надеялся. Но на сей раз вроде поладили. Арбитром, как пристало в таких случаях, выступили две поллитровки. Смыков ушел, и как только за ним захлопнулась дверь, Барановский кинулся к Татьяне.

— Ты что очумел? — засопротивлялась она. — Младший сынишка дома.

"Ухажер" досадливо поморщился и успокоился.

Потом пили еще. .

Вернувшийся Смыков неожиданно резко дернул Татьяну за руку:

— Поговорить надо. Выйдем.

Возню в соседней комнате, приглушенные крики Барановский услышал минутами позже. Но не встревожился. Сидел молча, уставившись на пустой телеэкран, и опять пил. Крики за закрытой дверью неожиданно прекратились. На пороге вырос взъерошенный Смыков.

— Выключи ящик, — промямлил он. — Я вроде бы ее убил.

"Я пошел посмотреть, — позже напишет в своих показаниях Барановский. Вещи с вешалки были разбросаны, свернута ковровая дорожка. Ни в одной из комнат Татьяны Соколовской не было. И тогда я прошел в ванную, там горел свет. Да, она была там на полу в полулежачем состоянии, с неестественно вывернутой головой".

И все же молодая женщина с "неестественно вывернутой головой" осталась в живых.

А Барановский застыл над бездыханным уже Смыковым, вытягивая из-под его шеи кожаный брючный ремень.

— Ах ты, вошь поганая, — прошепелявила беззубым ртом Татьяна и, стоя на четвереньках, пыталась неуклюже замахнуться. — Вон отсюда!

Из уголков губ сочилась кровь. Он ударил ее раз, другой, пока она не обмякла и не затихла. Хмель уже прошел. Презрительно покосившись в сторону той, которая "обещала ждать", он двинулся было в комнату, чтобы собрать приглянувшиеся вещички, как в детской кроватке зашевелился сын Татьяны Володя. Он поднялся и, потирая ручонками сонные глаза, захныкал:

— Мама, мамочка…

Потом осекся, наткнувшись взглядом на распростертое тело матери. Мальчик закричал дико, пронзительно, сползая в угол кровати.

Барановский уже не колебался. Накинул кожаную петлю мальчику на шею.

— Н-не надо! Не надо! — ребенок пытался спрятаться под одеяло. — Я не… не буду, дяденька…

Неожиданно что-то отвлекло внимание убийцы. Татьяна пыталась подняться.

— Ребенка не трожь, умоляю… что хочешь. На коленях… — бессвязно шептала она.

Барановский сделал два шага в ее сторону. Чтобы убить. Теперь уже наверняка. Татьяна еще сопротивлялась, шептала сыну, чтобы убегал. Но тот, не мигая, смотрел на страшную смерть своей матери и только плакал. Беззвучно.

Когда женщина замолчала, Барановский, прищурив глаза, не спеша двинулся на ребенка.

Когда вещи были уложены, к нему вернулось дурашливое настроение. Подошел к окоченевшему уже Смыкову, удобно уложил его голову на подушку, потом бережно перенес в постель Татьяну, заботливо вытерев с ее лица кровь. Внимание задержалось на трупе ребенка. С отеческой заботой вложил в руки мальчика мягкую игрушку — косолапого мишку.

До Белорусского вокзала ехал на такси. Теперь Барановский мог себе это позволить…

Илье, старшему сыну Татьяны Соколовской, повезло. Выписываясь из больницы, где пролежал с воспалением легких, удивлялся: чего это мама, всегда такая заботливая, вдруг прекратила визиты? И телефон дома молчал. Сначала удивлялся, потом начал тревожиться. Бабушка тоже пожимала плечами. А когда толкнул дверь квартиры, остолбенел.

— Его все называли Бэра. Ну, этого, — у мальчишки не хватает духу взглянуть на фотографии убийцы, которые веером разложил перед ним следователь. — Он у нас был. Еще раньше. Казалось, ничего мужик, свойский. Если его не расстреляют, я сам это сделаю. У меня ведь больше никого нет. — Следователь нервно постукивает костяшками пальцев по столу. Такое горе не под силу даже взрослому.

— Если бы Володя не проснулся, может быть, остался бы

жив. Ведь правда? Зачем его-то убивал? — спрашивает Илья и сам же отвечает:

— Он мог его потом опознать. А этому… ему ведь было все равно — двоих или троих.

("Частный детектив", 1995, N 16)

97
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru