Пользовательский поиск

Книга УБИЙЦЫ И МАНЬЯКИ. Содержание - ЛЮДОЕД

Кол-во голосов: 0

Здесь перечислены лишь те жертвы Джеффри Дамера, обстоятельства которых ему хорошо запомнились и были изложены в суде.

Подробности некоторых убийств преступник, по его словам, просто "выбросил из головы".

Но и этого чудовищного списка, который трудно читать без содрогания, пожалуй, вполне достаточно для представления о дьявольской силе необузданных человеческих страстей…

ЛЮДОЕД

— Пропала пенсионерка Козлова, — сообщил в милицию по телефону аноним. — Считаю, что к ее исчезновению причастен сын — Николай Шило.

Вскоре после звонка оперативная группа прибыла по указанному адресу, на улицу Либкнехта. Здесь, в центре Кричева, невдалеке от серой громады дома Советов, ютится жалкая развалюха с проломанным фасадом и мутными от грязи окнами. Поскольку ее обитатель заперся изнутри, пришлось взломать дверь. Увиденное в полутемной комнате шокировало. На обильно залитом кровью диване лежал труп. О том, что это женщина, можно было Догадаться лишь по одежде. От головы потерпевшей осталась только нижняя челюсть, вокруг которой, свисали лоскутья кожи и мышц.

Забившийся в угол на нетопленной печи убийца настолько закоченел от холода, что не мог даже шевелить губами. От него долго ничего не могли добиться. Николай нацарапал на листке бумаги «Объяснение», которое следователей, отнюдь не слабонервных, повергло в шок

"Я, Шило Николай Афанасьевич, 1973 года рождения, безработный, в конце декабря, число не помню, убил свою мать. Я был голоден. Сначала напал на нее с лопатой, затем стал бить чугунком. Разрубил ей голову, достал оттуда мозги. Мозги и глаза съел сырыми. Рубашка на мне была вся в крови. Я спалил ее в печи. Туда же бросил и кости, затем забрался на печь и сидел, пока не приехали работники милиции".

Увы, действия Николая Шило в течение полутора недель, на протяжении которых останки растерзанной матери находились в его доме — именно такой срок с момента ее смерти констатировал судмедэксперт, — сидением на печи не ограничились. Из последующих однообразно-отрывочных показаний каннибала ("Было холодно… Хотелось кушать… Я сидел на печи…") сейчас практически невозможно установить, чем он конкретно занимался, оставшись наедине с трупом, в первые дни после кошмарного убийства. Однако доподлинно известно, что на пятые сутки жуткий затворник вышел из страшной хибары и направился к живущему через дорогу соседу — одинокому пенсионеру И.В.Гавриленко. Движимый животным, инстинктом Шило, похоже, даже не заметил присутствия у Иосифа Васильевича еще одного соседа — помоложе и покрепче. В свой хищный прыжок, а затем в удар Николай вложил всю холодную ярость. Хруст зубного протеза под кулаком не возвратил ему разум. Безумец набросился на Гавриленко, как дикий зверь. Страшно подумать, что могло произойти, если бы сильные руки не оторвали Шило от потенциальной жертвы.

— Гавриленко стал звонить в милицию, а я выволок Николая на улицу и пытался расспросить, что с ним случилось, — расскажет потом следствию Виктор Секушенко.

— Николай лишь злобно, нечленораздельно мычал и вырывался. Подошедшая почтальонша попросила отпустить «беднягу». Тут же этот невменяемый ударил ее в лицо. Пришлось снова скрутить. Милиция все не ехала, а у меня не было времени ждать. Решил отвести Шило домой. Он сразу заперся, а я ушел.

Тишина оказалась недолгой. На следующее утро лейтенанту В.Г.Морозову вновь пришлось появиться на улице Либкнехта: «консилиум» потерпевших настаивал срочно отправить Шило на принудительное лечение. Участковый исправно запротоколировал показания и… "направил их психиатру районной больницы для принятия мер медицинского характера к Шило, а при необходимости, изоляции последнего". На этом, невзирая на мольбы запуганных либкнехтовцев, инспектор счел свою миссию выполненной. Спустя несколько часов в ГРОВД опять полетели сигналы: "Шило гоняется за людьми!", "Помогите, Шило что-то затеял!.."

Последней позвонила насмерть перепуганная женщина — Тамара Карецкая. В наброшенной на голое тело куртке, из-под капюшона которой сверкали налитые кровью глаза, "ловец человеков" битый час мерз за сараем Тамары Васильевны, как теперь уже стало ясно, с вполне определенной целью. Выловить новую жертву ему помешали оперативники.

Сначала Шило завезли в больницу. Нет, не для обследования или хотя бы явно необходимой консультации у психиатра, а для… банальной проверки на предмет обморожения. Оттуда доставили в райотдел. Нет, не для допроса, а чтобы… обогреть.

— Шило посидел у батареи в дежурной части, — давал впоследствии показания оперативный дежурный МДКравцов, — вел себя спокойно. Потом я отпустил его домой, так как против него ничего не было.

Судебная психология, которая в полицейских академиях зарубежных стран приравнена по значимости к криминалистике, у нас в полном загоне. Иначе, чем объяснить, что кричевские сотрудники, по роду своей службы обязанные разбираться в людях, не рассмотрели у задержанного ярко выраженную «невменяемость», чреватую непредсказуемыми последствиями?..

…Свидетельские показания о последних сутках людоеда на воле изобилуют атрибутикой фильмов ужасов вроде оголтелого метания по улице, черного дыма из трубы и невероятных по дикости угроз. Чудо или случайность, что в этот день ему не попался на пути беззащитный ребенок или старик? Скорее всего следует благодарить Бога, а также «воспитанную» годами осторожность жителей улицы Либкнехта. Они «привыкли» опасаться "террориста Шило" еще до того, как он преступил грань, за которой кончается человек и начинается… Здесь напрашивается слово «нелюдь». Но, изучение материалов, позволяющих заглянуть в прошлое каннибала, делает затруднительным применение этого определения. Можно ли назвать так человека, который, согласно заключению психиатрической экспертизы "страдает хроническим психическим заболеванием в форме бредовой шизофрении" и "в период инкриминируемых ему деяний не мог отдавать отчет в своих действиях"?

Возможно, звучит страшно, но Шило-людоеда формировала среда, в которой ему пришлось жить. Ретроспективно это выглядит так безотцовщина, пьяница-мать, превратившаяся на старости лет в бродягу. Побои, грязь, вонь, въевшаяся даже в корни волос и отторгавшая всех, с кем ему приходилось общаться. В школе, ПТУ, на улице Шило был для окружающих презренным «вонючкой». Не удивительно, что даже при нормальной наследственности, он уже в детстве состоял на психиатрическом диспансерном учете с диагнозом "патохарактерологические реакции". Это была бы еще не болезнь, а так называемое "пограничное состояние", не помешавшее закончить школу, училище, где Николай освоил две строительные специальности, учился на водителя.

В недалеком прошлом такой "запас профессий" обеспечивал бы человеку, его имевшему, доходную работу, а с ней возможность почувствовать себя полноценным членом общества. В «новые» времена для закомплексованного, не имеющего стажа юнца все двери оказались закрытыми.

— Куда бы ни обращался, на работу меня не брали, — горько сетует Николай. — Жил лишь сбором бутылок, да и на часть мизерной материнской пенсии. Мать тоже нигде не могла устроиться, ходила по свалкам, собирала объедки. Соседи насмехались над ней, оскорбляли. Чтобы защитить мать, я постоянно писал на них жалобы в милицию, горисполком, а то и просто "ставил на место" кулаком. Постепенно из-за отсутствия средств на ремонт, дом превратился в сарай. Потом стало еще хуже: одежда износилась, не было еды. Мы голодали… Я не мог видеть, как мать деградирует у меня на глазах, выгнал ее. Она поселилась у родственницы, но вела прежний образ жизни. Под влиянием этого позора у меня начали появляться мысли убить мать, чтобы не мучилась.

Вывихнутая логика "убийства из жалости" напомнила мне услышанный в деревне Бель того же Кричевского района рассказ Марфы Павловны Козенковой. В годы войны ей с четырьмя детьми выпала горькая доля беженцев. На всем пути чужие, незнакомые люди делились с толпами несчастных последней коркой хлеба. Когда зимой не было и этого, странникам приходилось кормиться древесной корой. Дети не выдерживали — многие умирали. У одной спутницы Марфы Павловны из шести малолеток осталось лишь двое. Причем и эти были уже на грани смерти. Тогда обезумевшая от горя мать убила старшего сына и его кровью, затем мясом подкармливала еще ничего не понимавшего младшенького. Естественно, скрыть это от спутниц не удалось. Однако никто не выразил своего возмущения. В такой отчаянной ситуации оно привело бы еще к худшему — женщина могла наложить руки на себя и последнего малыша. Все делали вид, будто ничего не произошло, и чем только могли помогали сыноубийце. Это спасло ее от окончательного помешательства и позволило окрепнуть ребенку, выживание которого далось такой страшной ценой.

62
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru