Пользовательский поиск

Книга Дельфания. Содержание - Глава 4. КАВКАЗСКАЯ ПЛЕННИЦА

Кол-во голосов: 0

А эти странные, загадочные сны! Будто у него новый хозяин — старик, белая борода до пояса, густые и темные спутанные волосы покрывали тело до пояса. У него голубые глаза и мягкий, низкий голос. Он гладил пса, что-то говорил на незнакомом языке, но самое главное, что Отшельнику было так приятно и хорошо, как никогда в жизни.

А потом этот старик во сне наконец произнес указание на языке бывшего хозяина Отшельника: "А теперь ступай, Оши, ты нужен людям. Тебе следует сослужить людям последнюю службу! ". Отшельник открыл глаза и вылез наружу. Было прекрасное утро. Как легко дышалось! В теле чувствовалась прежняя сила и энергия. Только на заднюю лапу он все-таки прихрамывал, но в целом то, что произошло с Отшельником, можно было назвать чудом возрождения.

Теперь Отшельника что-то вело, указывало путь, будто у него появился новый невидимый хозяин, который всякий раз, когда у пса появлялся вопрос, давал ему ответ. Именно этот голос привел его к горячему минеральному источнику, где Отшельник «отмокал» целую неделю, пока окончательно не окреп. Именно этот голос и привел пса в этот приморский городок и повелел жить на берегу моря, у пирса.

С тех пор голос молчал, и Отшельник лежал на гальке, греясь под солнцем, вспоминая свою прежнюю жизнь и ожидая, когда же он понадобится, чтобы сослужить людям последнюю службу, о которой говорил седой старик во сне.

Глава 4. КАВКАЗСКАЯ ПЛЕННИЦА

Мария заснула глубоко за полночь под стук колес. В вагоне было душно и тревожно. По вагону сновали люди, постоянно хлопали двери, из тамбура тянуло запахом дыма сигарет. Она лежала на нижней полке лицом к стене и думала обо всем сразу. Поезд останавливался на каких-то полустанках, а порой просто на пустыре. Иногда такие остановки длились более часа. Единственное, что радовало ее, так это шевелящийся ребеночек в животе. Это был единственный лучик, который согревал ее душу, вселял надежду на то, что в конце концов весь этот кошмар закончится, все станет на свои места и потечет прежняя, мирная, спокойная и счастливая жизнь. Порой Марии казалось, что все, что с нею происходит, просто дурной сон, от которого вот-вот она очнется, и все будет хорошо. Она забудет эти ночные тревоги, будет светить солнце, а вокруг нее будут резвиться ее дети и заливаться звонким смехом, как колокольчики.

Последнее, что запомнила Мария в поезде, так это то, что на нее навалилось что-то тяжелое, лицо ее зажали подушкой, а ее руки были цепко схвачены чьими— то чужими, грубыми руками.

Очнулась она с болью в голове, дышать было тяжело, рот был стянут тряпкой. Мария открыла глаза и поняла, что находится в мешке, руки и ноги были туго связаны веревкой. Стоял неприятный, удушливый запах мешковины. Она лежала на боку на твердой поверхности, которая то и дело подскакивала, и она ударялась головой и телом. Да, конечно, ее везли на машине и, судя по тому как машину подбрасывало, ехали они не по асфальту. Пронзительно гудел двигатель. Может быть, опять дурной сон, подумала она. Нет, конечно, не сон, а реальность, что ни на есть самая подлинная. Сердце ее вдруг охватило такое отчаяние, что она застонала и заплакала. Слезы текли по пыльным щекам, и никто не мог утереть их, никто в мире не мог утереть слезы этой женщине, которая во чреве своем носила будущего человечка планеты, человечка Святой Руси.

Мария погрузилась в полуобморочное состояние между сном и бодрствованием и находилась в нем пока машина не остановилась. Потом ее, как бревно, подняли, понесли и бросили на земляной пол. «Господи! — взмолилась Мария, — лишь бы с Аннушкой все было в порядке!» С нее стащили мешок, развязали руки, ноги, сдернули тряпку, которая перетягивала рот. Затем скрипнула дверь, и раздался скрип задвижки. Она, пока ее освобождали от пут, боялась открыть глаза. Только когда она поняла, что осталась одна, наконец открыла глаза и стала осматривать место своего заточения. А в том, что это было заточение, она уже не сомневалась. Только одна мысль сверлила ее и разъедала изнутри: почему именно со мной это произошло? Чем я прогневила Бога? В чем согрешила, что такие испытания выпали на мою долю?

Она находилась в небольшом деревянном сарае, на земляном полу, в углу лежала сухая трава, пахло навозом. У одной стены стоял лежак, какие берут напрокат отдыхающие на море. Он лежал на двух ящиках из-под вина. Мария встала с земли и села на лежак. Из щелей в стенах просачивался свет. Наверное, сейчас утро, подумала она. Ведь за время ее исчезновения с поезда она потеряла ориентацию во времени, впрочем, и в пространстве, ибо даже и не могла представить, где она находится. Она прислушивалась к звукам извне. Дул ветер, доносился лай собак, где-то рядом кричали индюки, иногда горланил петух.

Где я? Что со мной? Что сделают со мной те люди, которые похитили меня? Зачем я им нужна? Такие вопросы, как острое лезвие, разрезали ее существо, и она содрогалась от догадок, которые наконец стали посещать ее. Это было столь несуразно и ошеломляюще, что невозможно себе представить. Это она видела только по телевизору и слышала только по радио, и теперь это коснулось ее. Она гнала от себя дурные предчувствия, но все факты говорили в пользу ужасной догадки, которая вскоре подтвердилась. Через сутки дверь отворилась, и в глаза ударил свет, Мария зажмурилась. Кто-то вошел. Когда она присмотрелась, то увидела двух нерусских мужчин и старуху. Оба были высокого роста, худощавы, волосы и бороды спутаны, пред ней предстали темные, мрачные и обветренные лица. Старуха была одета в массу старого тряпья, сгорбленная, опиралась на клюку. Мужчины не говорили по-русски, и старуха исполняла роль переводчицы. Они что-то громко восклицали и смотрели в глаза Марии. Ей казалось, что из их глаз извергался поток гнева и злости. Когда мужчины приутихли после пятиминутного выступления, старуха дала Марии фанерку, тетрадный лист, ручку и конверт.

— Пищи своем родственникам, — прокаркала старуха.

— Что писать? — спросила Мария и не узнала свой охрипший, сухой голос.

— Что пищать? Что пищать! — закипела старуха и подняла клюку, будто собралась ударить Марию. — Пищи викуп дают бистро.

— Какой выкуп? — спросила Мария и внутри у нее все похолодело.

— Сто тисяч долляров, — сказала старуха, и мужчины при этих словах оживились, закивали головами, и глаза их заискрились алчностью.

— Мьесяц! — сказала старуха и сунула кривой палец прямо в лицо Марии. — Инче умрьешь!

И вновь мужчины закивали головами и повторяли за старухой: «Умрьешь!».

Видимо, для того чтобы у Марии не было никаких сомнений в том, что они исполнят свои намерения, один мужчина достал большой нож, который сверкнул в лучах солнца, попадавших в сарай, и ткнул ее в живот. Мария вскрикйула, ребеночек внутри ее встрепенулся. Из глаз ее брызнули слезы, и она стала кивать головой.

— Да-да, я все напишу! — восклицала сквозь слезы Мария и начала писать, лишь бы этот человекозверь не давил ножом на живот и не причинил вреда ребеночку.

Весь листок был закапан слезами женщины. Она подписала конверт, вложила свернутый лист и заклеила. Старуха вырвала из ее рук письмо, и вся троица удалилась восвояси. Скрипнула задвижка, и Мария осталась одна. Она написала своим родителям, что ее похитили, она не знает, где находится, и требуют за нее выкуп в течение месяца 100 тысяч долларов, иначе обещают убить. Конечно, она понимала, что у ее родителей нет таких денег, нет даже и десятой части этой космической суммы, даже если они продадут все, что имеют. Но что ей оставалось делать?

Потянулись мрачные дни заточения. Раз в день приходила старуха и, ругаясь по-своему, приносила ей похлебку и кусок лепешки. Сначала у Марии было отвращение к этой пище, приготовленной старухой, но потом она все-таки начала есть, ведь нужно было думать о ребенке. Через две недели Мария кое-как пришла в себя, свыкнувшись насколько возможно со своим положением. Она понимала, что как бы там ни было, нужно взять себя в руки. Она ведь мать, и она будет бороться за себя и в первую очередь за еще не рожденного младенца до конца.

11
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru