Пользовательский поиск

Книга Южнее главного удара. Содержание - ГЛАВА xii УТРО

Кол-во голосов: 0

ГЛАВА XII

УТРО

Город оставался позади. Уже на выезде, под мостом, каменный завал преградил путь, и батарея остановилась. Раненые, сидевшие на пушках, проснулись от внезапной остановки, оглядывались вокруг. В их сонном сознании все спуталось, и только эта ночь длилась бесконечно. В соседних улицах вспыхивала и затихала стрельба. Никто не оборачивался: к ней привыкли. Каменный завал в рост человека — булыжник, битый кирпич, обломки стен — все это стояло на пути угрожающе и молча. Послали разведку. Она вскоре вернулась. На той стороне никого не было. Но как только стали разбирать камни, из домов, из-за железнодорожного полотна ударили немецкие автоматы, огненные трассы пуль засверкали под мостом, высекая искры из булыжника. Немцев было немного — слабое охранение. Но Беличенко не мог вступать с ними в бой. Пока разберут завал, подтянут другую пушку, успеют подойти ещё немцы, привлечённые стрельбой. И он увёл батарею, решив выходить другой дорогой. Но теперь немцы шли следом, стреляли непрерывно разведчики, отступавшие последними, сдерживали их. Холодное безмолвие каменного города окружало людей. Над улицами витал запах гари. Серый, утренний туман полз по булыжным мостовым, по битому стеклу, всасывался чёрными глазницами разбитых окоп, наплывал на краснеющие пятна догоравших пожаров, мешаясь с дымом. Редкие языки пламени, вырывавшиеся из-под пепла, освещали тяжёлые пушки, укрытые брезентом, — по ровной дороге трактор на первой скорости тащил теперь их обе сразу, — людей с серыми, исхудалыми лицами, идущих рядом, наступающих на собственные тeни, обмотки, ботинки, сапоги, — мимо, мимо шли они. Люди, спотыкаясь, тяжело переставляли ноги, у иных глаза были закрыты. По временам то один, то другой вздрагивал, просыпаясь, поправлял оружие, движением страшной усталости потирал небритое лицо. Усилием воли Беличенко заставляет себя не заснуть. От раны его знобит, а голова тяжёлая и горячая, в глазах после многих бессонных ночей точно песок насыпай. Рядом поскрипывает на морозе, медленно вращается железное колесо пушки. И вдруг рокот трактора исчез. Беличенко явственно слышит стремительный снижающийся вой мины. Он вздрогнул, открыл глаза. Все так же качаются впереди спины солдат, скрипит колесо пушки. 3аснул! Тогда он остановился у обочины, пропуская батарею. Тоня шла за последним орудием, держась рукой за брезент.

— Может, сядешь на пушку? — спросил Беличенко. Она покачала головой: не было сил говорить. Такая усталая, маленькая… И вот крайние дома, огороды, сады. Дорога кончилась. Впереди некрутой подъем. Так показалось издали. По когда трактор попробовал взять его, гусеницы заскрежетали по обледенелой земле, и, увлекаемый тяжестью пушки, он медленно сполз вниз. Сзади наседали немцы, разведчики вели с ними бой, отходя шаг за шагом. И тогда усталыми, обессиленными людьми овладела ярость. Срывая с себя шинели, они клали под гусеницы трактора, рубили деревья, валили заборы, помогали криком, плечом. Падали, снова поднимались, и трактор, дрожа от напряжения, взбирался по обледенелому склону. Так втащили его наверх, он упёрся гуceницей в дерево и, размотав лебёдку, начал подтягивать орудие. По сторонам его шаг за шагом шли бойцы. Вот в это время из города, из боковой улицы, прорвался трактор Назарова, который все уже считали погибшим. Увидев его издали, люди с криками побежали навстречу. По тем же самым шинелям, разрывая их гусеницами, втаптывая в землю, выбрасывая пережёванные, скомканные, он поднимался по склону.

— Давай, давай! — кричал Беличенко сверху и призывно махал здоровой рукой. Он стоял на гребне рядом с невысокой кривой яблонькой. Назаров, радостный, подбежал к нему.

— Молодец, — коротко похвалил Беличенко, — разворачивайся быстро, цепляй второе орудие! Назаров ещё полон был всем тем, что они сделали, ему очень хотелось рассказать, как они спасли трактор, что в первый момент почувствовал себя обиженным. Но после понял: Беличенко относился к нему сейчас, как к самому себе. И пусть всегда так будет! Уже сильно посвистывали пули. Но гуще они свистели в саду, где солдаты ломали заборы и рубили хворост под колёса пушкам. Здесь двоих ранило, а один был убит. Никто не видел, как убило его. Нёс вместе со всеми хворост, а когда оглянулись — он лежал на вязанке, уткнувшись лицом в снег, и — кровь за ухом. Бородин перевернул его на спину, солдат вяло разбросал руки.

— Берите хворост, ребята, — сказал Бородин н, оглянувшись, увидел, что широкогрудый заряжающий Никонов рубит яблоню.

— Стой! — закричал он. — Это же яблоня! Но тут же, смутившись, махнул рукой: руби, мол. Когда наконец пушки были вытащены наверх, начало светать. Внизу была ещё ночь, но здесь выступали из темноты прежде незаметные предметы: и затоптанная сапогами молодая ёлочка, и куст смородины, приваленный снегом. Весь склон, изрытый гусеницами, с раздавленными, расщеплёнными, измочаленными деревьями, клочьями, втоптанных шинелей, досками, валявшимися повсюду, говорил о тяжёлой борьбе, которая была здесь. И люди, взошедшие на него, увидели с гребня: начинается утро. Город, ночь были позади. Как только тракторы, подцепив орудия, начали спускаться, отступил и Архипов, все это время вместе с разведчиками сдерживавший немцев. Он приволок с собой пулемёт, рябоватый наводчик сорокапятимиллиметровой пушки принёс ящик с патронами. Кто-то должен был остаться с пулемётом, задержать немцев, дать батарее уйти. Беличенко оглядел солдат. Лица их в этот час были бледней и бескровней, как бывает перед рассветом, словно вся ночная усталость легла на них Кого оставить? Назарова? Бородина? Беличенко остался сам. Не ушёл от пулемёта и Архипов.

— Вместе с тобой начинали войну, вместе и кончать будем, — сказал он Беличенко, впервые переходя на «ты». Остался ещё рябоватый сержант. Недалеко от кривой яблоньки кто-то вырыл просторный окоп. Здесь и расположились пулемётчики. Они сидели и слушали удалявшееся урчание тракторов. Потом показались серые тени. Немцы шли за батареей, как волки по следу, приглядываясь, держа автоматы наготове. Пересиливая боль в раненой руке, Беличенко повёл стволом пулемёта. В прорези возникали и исчезали фигуры немцев. Он подпустил их ближе, и пулемёт в его руках затрясся, заклокотал, вспышками освещая лицо горячие гильзы посыпались под ноги. Кто-то спрыгнул в окоп. Беличенко оглянулся со стиснутыми зубами, со свирепым выражением, которое было у него в тот момент, когда он стрелял, — Тоня! Этого он больше всего боялся. И ещё тяжёлое тело свалилось сверху, поднялось, отряхивая колени. Это был Семынин. С ним в окопе сразу стало тесно.

37
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru