Пользовательский поиск

Книга Зимний сон. Содержание - 4

Кол-во голосов: 0

– И ты приехала разнюхивать?

Я улыбнулся, но Нацуэ не отреагировала.

– Это не важно. Полиция тебя в покое не оставит. Следствие зашло в тупик, да только подкупила их забота братца. Думаю, в этот раз они будут полюбезнее – хотят послушать твою версию.

Интересно, о ком больше брат печется? Неужели он считает, что можно запереть Оситу в сумасшедший дом, и тот продолжит заниматься живописью? Тут и сомнений нет: несвобода его задушит. Видимо, потребность засадить брата под надежный засов проистекает из других соображений: репутация семьи превыше всего.

Осита не опасен. Живет сам по себе, волнуется, что не сможет творить в одиночестве и что попытки рисовать для него неразрывно связаны с Акико. Весьма здравые опасения.

Я подкинул в очаг пару поленец, древесина пощелкала искрами и разгорелась.

– И что ты хочешь сказать?

– Ты поддерживаешь связь с Койти Оситой?

– Ну, предположим.

– Тогда ты должен известить его семью или полицию.

– Ты считаешь, что мы общаемся. Поэтому подняла вопрос.

– Да. Удивительно, ты постепенно становишься нормальным человеком. Будто передал свою одержимость кому-то другому, такому же, как ты.

– Хочешь сказать, что Осита, убивший двоих, такой же, как я?

– Знаешь, я самая заурядная женщина. И мы можем сколько угодно быть знакомы, сколько угодно вместе спать, я все равно не смогу впитать твою одержимость. Да, пусть я обычная, но все равно о тебе думаю. Я присматриваюсь к тебе, и мне многое становится ясно.

– Может, хватит уже?

– Умолкаю.

– Ты меня не спасешь. Мне достаточно, что ты рядом. И перестань все время думать.

– Хорошо, не буду.

– Зря ты мне рассказала. Не рассказала бы – считал бы тебя крутой телкой.

– Хочешь сказать, я самая обычная?

– Я тоже обычный. Теперь мне это ясно. Нацуэ пожала плечами.

– Когда гений начинает говорить, что он обычный, он становится занудой.

– И пусть.

Я засмеялся; по лицу Нацуэ не пробежало и тени улыбки.

4

Осита четыре дня не выходил из спальни на втором этаже.

На второй день я к нему поднимался, но он не открыл дверь. Я звал его, он не отзывался. Вел себя как обиженный ребенок. На третий день он перемолвился словцом с Акико и поел.

– А сегодня утром он вышел из комнаты и даже выглянул на улицу. Я с час порисовала, и он вернулся к себе. Запираться не стал, но когда я вошла, так и не повернулся – лежал, уткнувшись в стену.

Возможно, когда он рисовал, его терзало опасение, что в одиночку он ни на что не способен. Осита видел то, что ему хотелось запечатлеть, а рука не слушалась, и чувства не повиновались. Мысль, что Акико в это время спокойно рисует, казалась ему невыносимой.

Два художника на одну картину – нет, так не пишут. Пытаясь сбежать от этой ситуации, Осита не нашел лучшего способа, чем изолироваться от внешнего мира. И все-таки он отдавал себе отчет в том, что картины, написанные в одиночку, будут чего-то лишены.

– Ты не против, если я с ним поговорю?

– Нет, конечно. На тебя последняя надежда.

– Возможно, будем говорить не о том, о чем ты предполагаешь.

Я не просто выполнял просьбу Акико: к Осите у меня был свой интерес.

Я в одиночестве поднялся на второй этаж, постучался в дверь спальни и повернул ручку.

– Осита.

– А-а, это ты.

Осита лежал на кровати. Он хотел было отвернуться, но, передумав, сел на кровати.

– Я слышал, ты уже несколько дней не рисуешь.

– Не то чтобы не рисую, я просто не могу. Рука не слушается.

– Ну вот, ты уже заговорил как заправский художник.

– Разве?

Осита почесал отросшую бородку. Пальцы его были испачканы краской.

– Я видел твою работу. Когда ты пишешь вместе с Акико, получается цельная картина.

– Вот и я о том же.

– Не знаю, как быть. Я думал, надо позволить ей рисовать на моем холсте, а с другой стороны, не хочу, чтобы его кто-нибудь касался. Кто угодно, не важно.

– Никому не надо касаться твоего холста. Достаточно, если ты будешь смотреть на рисунки Акико. Тебе надо просто к ним привыкнуть. Если получится – поймешь, в чем там дело, а понять – все равно что украсть. Ты ведь и сам уже понял.

– У нее та же самая история?

– Один в один.

– Значит, она не может рисовать без меня, как я – без нее?

– Ты ведь раньше мог, правда? Акико пока на этой стадии, у нее еще все впереди. Когда ты напишешь настоящую картину, она на нее посмотрит и что-то для себя позаимствует. Так вы и будете друг у друга учиться.

На самом деле я отнюдь не верил, что все так просто. У этой ситуации был единственный исход: один пожрал бы, уничтожил другого. Это еще в лучшем случае.

С тех пор как я первый раз привел Осито в дом Акико, я чувствовал за собой не вполне однозначные мотивы, но не думал, что совершаю жестокость или бессмыслицу. Эти двое рисовали: попытка выразиться через форму и цвет всегда болезненна. То же самое относилось и ко мне.

– Ты понимаешь, зачем я тебе все это говорю? Ведь понимаешь же? У тебя осталось куда меньше времени, чем у Акико.

– Меньше?

– Ко мне приходил твой брат, он искал тебя.

Осита поменялся в лице. Он не испытывал неприязни к брату – скорее упоминание о нем вызвало смущение и растерянность.

– Я не сказал, что ты здесь, но он все равно узнает. Он уверен, что мы поддерживаем связь.

– Правда?

– У тебя нет времени запираться в комнате и изображать из себя дитя малое.

– Ты прав. Брат очень хорошо меня знает. Он иногда действует на нервы, но с ним можно договориться, мы с детства были близки.

– Рисуй.

Я поднял альбом, который валялся возле кровати, и протянул его Осите. Приняв его, Осита пролистал несколько страниц и начал с чистого листа.

Я протянул руку и нарисовал в воздухе какую-то форму.

– Они исчезают, – тихо проговорил Осита, следуя взглядом за моими пальцами. – То, что ты нарисовал, исчезает. Возьми, пожалуйста, уголь.

– Ты бери.

– Что ты изобразил?

– Твое сердце.

– О чем ты? Я не понимаю.

– Ты же сам сказал, помнишь? Ты пришел из моего сердца. Ничего не изменилось, ведь так? Я нарисовал свое сердце – оно такое же, как у тебя. И нечего тут понимать. А если я нарисую углем, ты упустишь то, что уже начал видеть. Можешь сколько угодно смотреть на мое сердце – оно тебя далеко не уведет.

Осита повесил голову.

Спустившись, я встретился лицом к лицу с Акико.

На ее лице застыло выражение изможденного животного – будто тело юного существа наконец-то покинул дьявол.

– Он скоро спустится и сразу начнет рисовать. Ты этого хотела?

– Что ты пытаешься со мной сделать?

– Я пытаюсь научить тебя, что такое живопись.

– Научить. Странно слышать это слово из твоих уст.

– Наверно. Но именно это я и собираюсь сделать.

Я поднял с пола тюбик краски, положил его на стол. Краска была малиновая – не красная, не киноварь, а именно малиновая. Она напоминала цвет крови.

Я не стал ждать, пока Осита спустится, так и ушел.

Вернувшись в хижину, я сразу направился в мастерскую и стал соскабливать с полотна краску. Скоро холст был почти чист, за исключением еле заметных следов.

Я нанес новый цвет. Малиновый. Распределил его по холсту и стал царапать ножом, создавая сложное переплетение оттенков.

Работа меня поглотила. На полотне стаю что-то проступать – нечто, похожее на предостережение. И в этот момент рука остановилась.

Что это было? Цвет? Форма? Тени? За этими вопросами стояло нечто большее: сама абстракция.

Я смотрел на полотно. Полотно смотрело на меня. Позыва выскабливать краску больше не возникало. Я даже не пытался пошевелить рукой.

Смеркаюсь. В комнате стало зябко. Малиновое полотно испускаю некое тепло.

Я не чувствовал потребности скоблить.

– С цветом все в порядке, – проговорил я.

Спустился в гостиную, словно бы ползком. В очаге горел огонь. Ярко полыхали поленья. На полотне были горячие цвета, но отнюдь не походили на цвета пламени.

37
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru