Пользовательский поиск

Книга Зимний сон. Содержание - 5

Кол-во голосов: 0

– По мне так холодная лучше. Я уж привык мыть руки холодной водой. А мыло можно взять?

Осита удалился в ванную и долго оттуда не выходил.

Когда он наконец появился, я взглянул на его руки, покрасневшие от холода. Он все грел их перед очагом, то и дело потирая.

– Хочется огня.

– Что в нем такого особенного?

– Он все время меняет форму.

– А ведь верно.

Впрочем, гость не сказал, хорошо это или плохо. Он протянул руку к бокалу: пальцы онемели от холода.

– Ты у сельдерея ешь только черешки?

– Да, пожалуй, что так.

– Ну и я тогда буду.

Осита крякнул, откусывая от стебля. У основания стебель был желтоват, и я его не ел – мягкий и невкусный. Моему знакомцу он, похоже, тоже не полюбился.

4

Когда я вернулся с пробежки, Осита все еще сидел перед очагом.

Прошлой ночью его быстро сморило от выпивки, и он заснул у камина, так и не доев свой сельдерей. Сон его был беспокоен. Когда я с утра проснулся, хижина совсем согрелась, огонь догорал. Языки пламени плясали уже не так резво, я пошерудил угли и подкинул свежих поленец.

У камина вполне можно было спать – достаточно было укрыться одеялом.

Приняв душ, я принес две банки пива и предложил Осите.

– Что ты видишь, когда бегаешь, сэнсэй?

– Почему интересуешься?

– Это же все не ради здоровья.

– Ты прав. Здоровье тут ни при чем.

– Мне и в голову не приходило бегать.

– А у меня всю жизнь тяга к движению.

На мне был купальный халат, на голове – банное полотенце.

Я не слишком беспокоился, что нагрянут полицейские. Проходили дни: вполне возможно, что по их предположениям предмет поисков перестал иметь ко мне отношение.

– Хорошо выглядишь. Похож на боксера перед боем.

– Скорее уж после.

– Потому что с пивом?

– Наверно.

Осита засмеялся. Первый раз я это видел. Сквозь улыбку проступала глубокая грусть, это было нестерпимо видеть.

Скиталец вполне органично вписывался в интерьер с очагом. Верно, этот человек пришел из моего сердца.

– Я видел твое полотно, сэнсэй.

– Законченная картина мне уже неинтересна.

– И даже та?

Как видно, Осита говорил о «Нагой Акико».

– Где она сейчас?

– Ты спросил как про живую. Правда, у нее будто своя душа.

Осита снова засмеялся.

– В токийской галерее. Туда она… переселилась. Я пошел другое полотно посмотреть и увидел ее. Какой-то человек хотел ее купить, но старший по галерее сказал, картина сама найдет себе хозяина – мол, его попросили тщательно подходить к отбору. Клиент, естественно, был взбешен.

Похоже, это сказала Нацуэ – никогда не собирался писать полотно, которое будет само выбирать себе владельца.

– Хотелось сесть перед портретом, да так и умереть. Я сделал над собой усилие, сумел-таки.

Я закурил. В жилах струилось пиво.

– Эта картина высасывает из людей жизнь. Теперь я понимаю, что имел в виду управляющий: она действительно выбирает владельца.

– Похоже, ты смотрел на нее поверхностно.

– Вот как…

– Наверно, вернее было бы сказать, что это я не смог донести сути.

– Нет, просто не в моей власти такое увидеть. Да, так вернее. На нее нельзя по-настоящему смотреть – с ума можно сойти.

– Когда начнешь писать свои картины, тогда и рассуждай.

– А я уже… – Осита расстегнул сумку, стоявшую в углу комнаты, и вынул несколько альбомов.

В них были акварели. Полных два альбома, ни одной чистой страницы.

Техники у него не было никакой. Для рисунков Оситы наличие или отсутствие умения вообще не играло никакой роли. Он не рисовал напоказ. Ему хотелось плакать, и не плакалось, хотелось закричать – не кричалось, тогда он стал рисовать.

– А зачем ты это нарисовал?

– Зря, да?

– Мне интересно, чем было вызвано такое желание.

– Просто захотелось. Никаких других причин.

– Это хорошо.

Я просматривал акварели одну за другой. Это были мольбы о помощи и крики боли. Не слишком разборчивые крики – я не улавливал голоса.

– Ну вот, я посмотрел. Что тебе сказать?

– По правде говоря, мне все равно, хороши они или плохи. Когда я увидел твои полотна, то понял: ты рисуешь то, что лежит у меня на сердце. Я подумал, что тоже могу нарисовать свое сердце, почему бы и нет.

– Ты не нарисовал его.

– Верно. Я не утверждаю, что у меня получилось.

– Значит, все это – мусор.

– Бросим в огонь?

– Сначала послушай: я не стану рассказывать, плохи твои картины или хороши. Они находятся совсем в ином измерении, это чувствуется.

Я хотел выпить еще банку пива, но воздержался.

– И не считай, что ты один. Не думай о своем одиночестве, выкинь из головы печаль. У тебя как раз потому и не получается, что ты пытаешься излить на полотно свою грусть.

– Верно. Водится такой грешок.

– Знаешь, есть нечто большее, чем грусть-тоска, только ты не пытаешься это увидеть.

– Действительно есть?

– Пока ты это не нарисуешь, я не смогу этого разглядеть.

– Думаешь, стоит попробовать, сэнсэй?

– А кто должен заглянуть внутрь собственного сердца? Я этого за тебя не сделаю.

– Но ведь ты уже нарисовал мое сердце. С первого взгляда было все понятно.

– Допустим. И все равно я тебе этого не объясню. Это откроется только тому, кто держит в руках кисть. Вот когда начнешь рисовать, сам и прочувствуешь.

– Что же мне для этого сделать.

– Берись за кисть и работай. Трудись. Я сунул в рот сигарету.

Пива больше не хотелось – теперь я вожделел по краскам и кисти.

– Я – это я, а не ты. Даже если ты порождение моего сердца, все равно ты не будешь писать, как я. Ты – другой.

– Кажется, я понимаю. Каким-то образом понимаю.

– Не мучься, сынок.

– Да я не мучаюсь, просто больно.

– Забудь о боли.

– Жестокий ты, сэнсэй.

– Я не смогу тебе помочь. Никто не сможет. Вот что я пытаюсь до тебя донести.

– Да, конечно.

– Я написал картину. Ты рассмотрел в ней свое сердце, и что? Тебе стало легче? Намного ли?

– Да не слишком.

– Тогда рисуй.

– Я понял.

Осита порвал свои альбомы и бросил в камин. Пламя вспыхнуло, разгорелось ненадолго и снова угасло.

– Из-за чего Номуру убил?

– Он исписал мои рисунки каракулями.

– Понятно.

– Спрашивал, чем они отличаются от предыдущих. Видимо, с точки зрения Номуры между рисунками не было разницы. Лучше бы он писал свои соображения на бумаге для черновиков. Он стал калякать на набросках Оситы – тому это было как нож по сердцу.

– Попробуй-ка порисовать у меня в хижине, – предложил я.

Осита кивнул. Пламя охватило очередной лист.

5

Я бежал следом за Оситой.

Впрочем, лишь вначале пути. Он постепенно отставал, и скоро я перестал ощущать его присутствие. Естественно, я не оглядывался и не останавливался, чтобы его подождать.

На обратном пути я его заметил. Мой спутник сидел в сугробе, уйдя в снег по колено. Я лишь мельком на него взглянул и побежал дальше.

Вернувшись в хижину, я сделал упражнения на растяжку, сполоснулся под душем, залпом осушил банку пива – больше по привычке. В этом я прекрасно отдавал себе отчет, но менять установившийся порядок мне не хотелось. Как раз с последним глотком приковылял Осита.

– Советую принять душ и хлебнуть пивка. Здорово освежает.

– Последую совету. Силищи у вас предостаточно.

– Вопрос привычки.

– Пожалуй, живопись выносливости требует.

– Никакой связи.

Я направился на кухню, подсушил тостов. Стряпней я занимался редко. Сварил кофе с молоком, рассчитывая только на себя.

Осита, выйдя из душа, кинул завистливый взгляд на подсушенный хлебец.

– Если голоден, сготовь себе сам. Все необходимое найдешь в холодильнике.

Осита кивнул. Завтра уже не придется ничего объяснять. Человек с точностью повторял мои действия, разве что с некоторой задержкой по времени. Иными словами, в доме завелся мой двойник.

30
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru