Пользовательский поиск

Книга Зимний сон. Содержание - 3

Кол-во голосов: 0

– Давай поставим у тебя елку, – предложил я.

– Ты серьезно?

– Почему-то мне захотелось.

Акико рассмеялась, будто я сморозил что-то смешное. Спрашивать я не стал.

2

Под самый канун Рождества приехал Номура со своим знакомцем.

Для разнообразия он приехал за рулем полноприводного микроавтобуса. Я не пошел в отель, из которого он звонил. Номура сказал, что сам приедет, и по тону было понятно, что у него нет особого выбора.

– Я видел вашу картину. Воистину был тронут. Меня зовут Койти Осита. Впрочем, не скажу, что она меня сильно впечатлила.

Осите было лет тридцать. Меня поразили его ясные глаза. Взглянув на меня, он кивнул в знак приветствия и все время улыбался. Вот только в глазах его застыла печаль.

– Статью о нем писал, но так до сих пор его и не понял. Его освободили из зала суда – признали невменяемым, но я все равно его не понимаю, так же как и тебя.

Я стоял на террасе. Как раз вернулся с пробежки и пил пиво.

– Сменим тему?

Я не повернулся к Осите, чтобы с ним поздороваться.

– Сэнсэй не в настроении. Может, пройдемся?

Осита послушно кивнул и направился гулять по лиственничной аллее.

– Странное вышло дело.

– Не рассказывай, мне неинтересно.

– Ты единственный можешь его понять. Он вполне логично выражается, но, по сути, живет в придуманном им самим мире. Так что вся его так называемая логика – чушь собачья, так мне кажется. Когда он увидел в галерее твою картину, словно одичал. Я вообще ничего не понял.

– Не пытайся сделать то, на что ты в принципе не способен, тем более за чужой счет.

– Мне от тебя подачки не нужны.

– Что, все писатели на голову больные?

– В каком это смысле, больные?

– Да ладно, забудь.

– Работа у меня такая: понимать непонятное.

– Хочешь совет? Есть вещи, которых ты никогда не поймешь. И сообразительность тут ни при чем: это надо чувствовать, такие вещи находятся вне твоего восприятия. А попытки ломать голову – пустая трата времени.

Номура сунул в зубы сигарету и закурил. Ветер утих, лучи солнца обогрели землю; на террасе стало тепло.

– Много я повидал убийц на своем веку. Ходил по тюрьмам, расспрашивал о происшествиях десятилетней – двадцатилетней давности. Криминологию изучал.

– И что?

– Я просто не успокоюсь, пока не пойму.

– Твои рассуждения крутятся вокруг твоей собственной персоны.

– Может, ты и прав. У меня, наверно, просто еще в голове не уложилось, что можно чего-то не понимать.

Номура присылал мне какие-то свои книги, но я их не читал. Мир слов находился где-то за пределами моего понимания.

– Такое чувство, что снега пока не будет, – сказал я.

– О чем ты?

– Хотелось, чтобы снег пошел. Говорят, по другую сторону пика снег часто идет, а здесь его практически не увидишь. Хотя и тут в иные годы такие сугробища наваливает – дома по самую крышу засыпало.

– А при чем здесь снег?

– Я не хочу поддерживать этот разговор, вот и сменил тему.

– Хочешь, чтобы я уехал?

– Ты и так засыпал меня вопросами. Что еще тебя интересует?

– Но я ни о чем серьезном не спрашивал.

– Все просто: мы живем в разных измерениях.

– Смеешься надо мной?

– Ни в коем случае. Человек, как я, убийца, – существо куда более низкое, чем ты, тот, кто об этом пишет. На взгляд общества все обстоит именно так: ты надо мной возвышаешься.

Номура поправил очки, сползшие на кончик носа. Очки были бифокальные и увеличивали глазные яблоки. Это мне показалось забавным, и я засмеялся.

– Ну давай, смейся, – сплюнул собеседник. – Я – выдающийся писатель-криминалист и этим горжусь. Так происходит помимо моей воли, и я не могу тебе этого объяснить.

– Ты меня не понимаешь, я себя не понимаю, вот и все.

– Как думаешь, а Оситу ты понять сможешь?

– Я уже более-менее понял. Что тут сказать? Ты говорил, его признали невменяемым, но это не так. Пусть доктора и эксперты что угодно говорят, все это – слова.

Номура еле заметно кивнул. Я вынул из холодильника две банки пива и вскрыл их.

– Одна для меня?

– Нет.

– Потому что я не понимаю?

– Обижайся, если тебе так хочется, – все равно тебе не понять.

Номура снова покачал головой.

Легкий ветерок сорвал с веток сухую хвою, и она осыпала нас желтым дождем. Было чувство, что только тронь – и хвоя испарится.

Вернулся Осита.

Он стоял под террасой и улыбался, словно не зная, что предпринять.

– Поднимайтесь, – сказал я, и Осита взбежал по ступеням. Номура пристально за ним наблюдал.

– Мне хочется порисовать. Что вы видели?

– Камень. Тусклый, будто выцветший.

– Камень, значит?

Я встал, забрал из гостиной альбом для набросков и принялся зарисовывать углем валун. Тусклый, словно выцветший – такой, как описал Осита. Я бы назвал этот камень зимним.

Я вышел на террасу. Гость взглянул на набросок и разинул рот от изумления.

– Откуда вы знаете, что я видел?

– Это не то же самое. Наверняка форма другая.

– Это то, что я видел. Я его узнаю.

– Я нарисовал зимний камень, не больше.

Когда я это проговорил, Осита счастливо заулыбался.

– Господин Номура, наверно, вы на меня разозлитесь и скажете, что я глупость говорю, но это – тот самый камень, который я видел. Да, он другой формы, но это не важно. Я видел его. И когда увидел в галерее картину сэнсэя, было такое чувство, будто я сам это нарисовал. Вот и сейчас то же самое.

Я вырвал набросок из альбома – не слишком аккуратно вышло, и у рисунка получился зазубренный край.

– Бери, дарю.

– Вам не жалко?

– Чепуха. Мне просто захотелось сделать набросок, и только.

– Спасибо. Когда вернусь в Токио, наверно, побоюсь на него смотреть.

– Тогда выбросьте.

– Слушайте, вы что, оба надо мной потешаться вздумали?

Рассерженный Номура вскочил с места. Пожалуй, я переборщил. Осита виду не подал, будто понимает, что здесь происходит.

Я был не так оторван от мира, как Осита, и представлял, каково сейчас Номуре.

– Вы не против, если я попрошу вас уйти?

Осита, не переставая улыбаться, кивнул.

– Мы еще встретимся? – спросил он.

Я не ответил. Разочарованный Номура еле слышно вздохнул.

3

В сочельник пошел снег.

Начался он днем, а к вечеру все было укутано белым покрывалом.

Когда я подъехал к дому Акико, солнце почти село. Я прибыл, поднялся к ней в мастерскую и встал перед ее портретом.

Елку она не наряжала. Почему-то ни один из нас об этом не обмолвился. Мы пили вино, ели рагу, которое она готовила три дня.

Снег заглушал все внешние звуки, и клацанье столовых приборов было слышно необыкновенно отчетливо.

Мы поели, я поднялся в мастерскую и встал перед холстом. Лицо Акико было почти закончено. На синем фоне Акико безошибочно узнала свое лицо. Стеки. Переплетение линий. Я писал Акико, и не ее вовсе – мои сокровенные мысли излились на полотне в виде цветов и линий, и получилась та самая девушка.

Я смешивал и пробовал и наконец нашел нужную линию и цвет.

Меня охватило спокойствие – ушло напряжение, не осталось сил начинать что-то новое.

– Удивительно. Похоже, ты способен выразить линиями что угодно.

– На то она и абстракция.

– Рисуй еще.

Обычно через час работы я отбрасывал стеки. Наверно, боялся, что удовлетворенность неким образом затянется. Я спустился в гостиную, за мной молча последовала Акико.

– Еще пару дней так порисую.

Через пару дней портрет будет готов. Потом настанет перерыв, когда я не смогу писать – вероятнее всего, просто не найду темы для следующей работы.

Я сел на диван и прислушивался к снегу. Падающий снег издает звук – отчетливый звук, который не способно уловить ухо. Временами я даже ощущал звук тумана.

Акико принесла коньяку – бутыль, которую я позаимствовал из запасов владельца хижины.

21
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru