Пользовательский поиск

Книга Зимний сон. Содержание - 2

Кол-во голосов: 0

2

В каждом близлежащем городишке имелся район, напичканный барами, обычно не в центре города, а подальше, на тихой окраине. В центре бары встречались редко – это были по большей части старые уважаемые заведения.

Бар, который назвал Номура, не мог похвастаться безупречной репутацией; здесь работали выходцы из третьего мира.

Едва я вошел, Номура помахал мне рукой. Он сидел в дальней части зала, по обе стороны от него расположились две филиппинки.

– Популярное заведеньице, говорят.

– В Синдзюку таких полно.

– Снять потаскушку можно почти в любом заведении, а здесь – экзотика.

Девочки по-английски спросили, что мы желаем заказать. Пару раз я уже бывал в этом баре, и они знали, что я понимаю английский. Напрямую предложений не поступало, но в принципе было ясно, что девушки торгуют собой. Мне уже приходилось покупать их услуги.

– Настойчивый ты мерзавец.

– Так я строю отношения. Уже в привычку вошло. Номуре было под пятьдесят, он опубликовал несколько книг, причем не беллетристику. Он написал обо мне статью для журнала и, возможно, намеревался собрать свои исследования в очередной томик.

Как материал для статьи его интересовала моя вольная жизнь. Потом он осыпал меня вопросами на тему моей художественной карьеры, с самого начала.

Он бомбардировал меня вопросами, пытаясь все-таки выяснить, почему я переключился с натюрмортов и пейзажей на абстракции. Видимо, решил, что если доберется до сути, то поймет мотив убийства. Все это напоминало психоанализ, только было не столь болезненно. Мне еще не приходилось вести такие разговоры с незнакомым человеком, и было интересно. Занятно, как уклончив бывает язык и иллюзорна мысль.

Номура досадовал. Как он ни подталкивал меня к развязке, я отказывался терять над собой контроль и взрываться в гневе. Напротив, на моем лице застывала задумчивая мина, словно бы я недоумевал не меньше него. У меня честно не получалось по-другому. Когда я начал рисовать абстрактные картины, то передавал на холсте цвета и формы своего внутреннего мира, а не того, что меня окружало.

Для меня вопрос «Почему?» вообще не имел значения. Ничего обстоятельного я сказать не мог, чем вконец измотал журналиста. Не то чтобы у меня не было ответов. Ответы всегда находились – в цвете и форме. Просто Номура, чьим инструментом были слова, не мог извлечь смысла.

– Вы знали, что ваши картины выставляются в галерее? Две последние.

– Те, которые я продал.

Я потягивал виски со льдом. Мне уже доводилось однажды переспать с девушкой, которая теперь сидела рядом. Помню, что она с Филиппин, но ни имени, ни особенностей ее телосложения я не помнил.

– Галерея выставляет картины с разрешения президента Муракавы. Они, конечно, не продаются, но двое из Нью-Йорка ими уже заинтересовались.

Картина, которую я выставил на небольшой нью-йоркской экспозиции, произвела фурор. Я предложил другую работу на более известную выставку, и она завоевала гран-при. Вот так и получились нью-йоркские зацепки.

Поначалу я смотрел на все как будто со стороны, теперь же я радовался, что могу придерживаться избранной манеры. По настоятельной просьбе владельца галереи в Гиндзе я отдал ему на продажу двадцать полотен и с тех пор, с тридцати трех до тридцати шести, жил безбедно. Да и по освобождении я несколько месяцев не знал недостатка в деньгах.

– После убийства о тебе заговорили, но еще раньше ты завоевал внимание публики своей работой. Незачем тебе пресмыкаться перед этим Муракавой. Тебя и в Токио, и в Нью-Йорке с руками оторвут.

– Если, конечно, захочу.

– Я что, в чем-то не прав? Когда мы впервые встретились, ты был занят в основном выпивкой и женщинами. Больше выпивкой. Я все ждал, что ты выберешься из этой грязи и снова засияешь. А ты забился в горы вместо того, чтобы грести деньги лопатой.

– О деньгах я тоже думаю. Моя планка – пятьдесят тысяч, максимум сто. Больше я вообразить не могу.

– Забавный ты.

– Номура, сколько раз ты меня так называл?

– Столь жидкий эпитет из уст писателя… Я, конечно, понимаю, что не с моим опытом опускаться до такого примитивизма. Просто тебе только это слово и подходит. Ну возьми хотя бы сегодня. Самый обыкновенный мужчина среднего возраста: бабы, выпивка.

– Ну хватит уже. Шутка устарела. Уж кем-кем, а забавным я себя не считаю.

– Постоянно это повторяешь. Пустые слова.

– Ты не закончил обо мне писать?

– Вернее было бы сказать, бросил. Пока я не хочу иметь с тобой ничего общего. Вот покажешь готовое полотно – тогда другое дело. Все течет, все меняется – другой вопрос, что это: река, канал или сточная канава.

– Какая наблюдательность. Я даже не пойму, что ты подразумеваешь под «рекой».

– Никак на разговоры за жизнь выводишь?… Тпру, дай передохнуть.

Честно говоря, меня не слишком трогали вопросы Номуры. Три года в тюрьме я был совершенно изолирован от внешнего мира. Моему знакомцу и невдомек было, что он невольно помогает мне расставить точки над «i».

Меня не слишком интересовал внешний мир, а вот мысленный ландшафт пребывал в неизменном движении – так времена года приходят на смену друг другу. Мне оставалось лишь наблюдать за этими переменами.

– Знаешь, а ведь я о тебе думал. Было у меня дело в Маусумото, вот и подумалось: заскочу к тебе. Я так решил, познакомиться с человеком, чьи картины нарасхват, не повредит. Мне-то точно.

Номура засмеялся, запустив пятерню в свои нестриженые волосы.

Я потягивал уже вторую порцию виски со льдом. Перебравшись в хижину, я еще ни разу не засиживался до утра, но бывало, что пил ночи напролет. По ночам нет естественного освещения, а в искусственном свете внутренний ландшафт меркнет.

– Жди, слетятся желающие купить картины. Скорые на рукутипчики.

Уже слетаются. «Скорые на руку» в понимании Но-муры – те, кто умеет делать деньги и знает им цену. Я тоже знавал цену деньгам, до ста тысяч иен. Я бы долго их прогуливал. Стоит только разменять десятитысячную купюру, и деньги текут сквозь пальцы, так что я подольше оттягивал этот миг.

Если бы Нацуэ Косуги попросила продать ей полотно за десять тысяч иен, я бы согласился. Несколько сотен тоже вполне приемлемо, но когда сумма превышает миллион, мозг отказывается это воспринимать.

– В ноябре собираюсь в Нью-Йорк по делам. Тебе что-нибудь нужно? Передать весточку друзьям, узнать, какими слухами земля полнится в мире искусства?

– Не утруждайся. Забавно, что хоть кто-то считает, что из меня выйдет толк. Дело даже не в том, умею ли я махать кистью. Просто у меня слишком личный подход ко всему этому. Только я знаю, как надо. Трудно в моем направлении добиться признания.

– А что вообще такое признание? Контачишь с одним человеком, с другим, с третьим. Узнаешь достаточно людей, вот тебе и популярность.

– Да, если только ты не абстракционист.

– Не знаю, спорить не стану.

– Думаешь, живопись – что книги.

– Есть идиоты, для которых ничего, кроме искусства, не существует. Ты к ним не относишься. Другой уровень, поверь мне.

Я ждал, что Номура еще что-нибудь скажет, но он смолчал. Он и без того извел порядком слов, стараясь охарактеризовать меня и то, чем я занимаюсь.

– Выпить не желаете, господин художник?

– Я пью. Просто еще не напился до твоего состояния.

– Тут уж в точку, я действительно набрался.

Номура не был журналистом-искусствоведом. Он писал книги о преступлениях и кропал статейки для еженедельных журналов. В искусстве он был полным профаном, зато при виде художника, совершившего убийство – то есть меня, – тут же навострил уши. Не обязательно быть экспертом в искусстве, чтобы писать на подобные темы.

– Если покопаюсь, напишу статейку о ночной жизни в здешних кабаках. Накропал – тут же продал.

– Но если не хочется, то и не надо.

– Верно подмечено. Вы только посмотрите, все бросил ради этой встречи и, надо же, теперь засомневался. Слабенькая попытка оправдать встречу работой.

3
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru