Пользовательский поиск

Книга Записки санитара морга. Содержание - Сутки седьмые Воскресенье, 11 июня

Кол-во голосов: 0

Пиджак как пиджак. Но… Размер. Судя по размеру, тому, кого я одену в него, было лет десять или около того. Штаны, рубашка и ботинки были детскими. И потерянные лица мужчин, говоривших со мною минуту назад, подтверждали неизбежное. Мне предстояло работать с ребенком. А когда все будет готово к похоронам – отдавать его людям, чья жизнь разом рухнула в пропасть такого горя, из которого им не выбраться уже никогда. Оно не отпустит их, делая каждый новый день еще более бессмысленным и гнетущим, чем предыдущий. Невообразимое горе, масштаб которого невозможно представить, не испытав, наполнит завтра двор отделения и траурный зал. Его частичка останется в журнале регистрации трупов, в зале холодильника, на подкате… И будет еще долго напоминать о себе, неожиданно возникая среди обрывков непрошеных воспоминаний.

Обреченно постояв над детскими вещами, я вернулся к служебному входу, толкая перед собой старенькую больничную каталку советского образца. Машина уже стояла у крыльца, распахнув задние двери. В темной утробе кузова виднелся сверток из простыней, пугающий своими небольшими размерами. «Господи, – подумал я, – ну за что мне это, а? Когда же я так успел нагрешить?»

Рядом с микроавтобусом стоял один из мужчин, нервно пожирая сигарету глубокими протяжными затяжками. Глянув на меня, он выкинул окурок и молча забрался в кузов. Бережно взяв спеленатое тело на руки, так осторожно вылез из машины, будто боялся разбудить маленького Первенцева. Поднявшись по ступеням на крыльцо, куда я поставил каталку, аккуратно положил на нее сверток. Посмотрев на него несколько секунд, смахнул с глаз выступившие капли горя.

– Забирать будем завтра, в двенадцать.

– Понятно. Мне нужны документы, чтобы оформить поступление, – сказал я, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Да, конечно, вот, – спохватился мужчина, протягивая мне гербовое свидетельство о смерти и несколько листков, прихваченных скрепкой. Взглянув на них, я понял, что это заключение судебного эксперта, выданное в рязанском судебном морге.

– Я их вам завтра отдам, – объяснил я, забирая бумаги.

– Сделайте все, как надо, – тихо произнес он, вынимая из внутреннего кармана лохматый ворох смятых купюр.

– Не надо, вы уже все оплатили, – твердо сказал я, жестом останавливая его. – Не беспокойтесь, все будет как нужно.

– Как скажете, – безразлично согласился он. Потерев ладонями лицо, вдруг спохватился: – Гроб мы завтра привезем, часов в десять. Нормально?

– Да, вполне.

– Ну… тогда все. Вас как зовут? – запоздало спросил он.

– Артем.

– А меня Андрей, – протянул он мне руку. Потом еще немного постоял, словно никак не мог решиться что-то сказать. Подняв на меня пустые глаза, произнес «завтра, в двенадцать» и, закурив, пошел к машине, освобожденной от страшного груза. Несколько секунд спустя двор был пуст.

Как я узнал из заключения судмедэксперта, Ваня Первенцев погиб от асфиксии. Его завалило песком, когда он играл со сверстниками в песчаном карьере. Такая нелепая смерть настигла Ваню в 9 с половиной лет. И обрекла на мучительное существование его родителей. И завтра я лицом к лицу столкнусь с этим неистовым горем, которое первым зайдет в траурный зал и покинет его последним.

Но это будет завтра. Впереди меня ждала ночь, полная затаившейся тревоги и тяжкого ожидания. С каждой уходящей минутой она давалась мне все труднее и труднее, словно незнакомый мальчишка, спрятанный в холодной гудящей утробе холодильника, становился все ближе, навсегда оставляя следы своих сандалий в моей жизни.

Сутки седьмые

Воскресенье, 11 июня

С трудом уснув лишь в третьем часу ночи, я вскочил в седьмом часу утра, разбуженный визитом перевозки. Загрузив двух новых постояльцев в холодильник, так и не смог уснуть, думая о Ваниных похоронах. Сперва бесцельно слонялся по отделению, заходя в «двенашку», то и дело включал и выключал телевизор. Потом взялся мыть полы, метр за метром стараясь успокоить себя монотонной работой. Но чем дальше я продвигался по коридорам отделения со шваброй и тряпкой, тем ярче представлял предстоящую выдачу.

За два часа до назначенного времени решил, что пора. Собравшись с духом, зашел в холодильник. Снова перебрал одежду ребенка, оттягивая тот момент, когда достану его тело из холодильника. «Ну и чего ты так завелся-то? Горе, конечно… Но ведь парнишка уже в лучшем из миров, и ему там хорошо», – пытался уговаривать я себя, в который раз аккуратно раскладывая маленькую рубашку. «Ты что, истерик на похоронах не видел? Видел. Быстро отдашь – и все», – шептал себе под нос, словно заклинание.

Наконец, собравшись с духом, глубоко вздохнул, словно перед затяжным опасным нырком, и решительно взялся за ручку подъемника, покатив его к той двери, на которой размашистыми печатными буквами было написано «Первенцев». Подкатив подъемник с телом к столу, стал быстро одевать, стараясь не смотреть на убористый секционный шов и голубовато-серое лицо мальчика. «Боже, какой он легкий», – подумал я, передернув плечами. Непривычно невесомое тело, словно избавленное от грехов непрожитой взрослой жизни, было непривычно послушным. Казалось, что в морге четвертой клиники происходит что-то такое, что противно человеческой природе.

Закончив одевать, я критическим взглядом осмотрел свою работу. Убедившись, что все безупречно, убрал тело назад в холодильник, и отправился в зону выдачи. Зайдя в ритуальную комнату, включил свет, нарушив глухую тишину пустого помещения жужжанием и потрескиванием люминесцентных ламп. Очнувшийся от ночной дремоты траурный зал сиял кремовым мрамором. Через час с небольшим он наполнится стонами и рыданиями, став местом короткой остановки Вани Первенцева на пути в вечность.

Разложив на гримировочном столе косметику, я брал тюбик за тюбиком. Нанося немного тонального крема на тыльную сторону ладони, пытался подобрать правильный оттенок, чтобы создать иллюзию жизни на Ванином лице. Так толком и не определившись, открыл шкаф, на верхней полке которого мы хранили лучшую парфюмерию. Выбрать запах было еще сложнее, ведь от ребенка не может пахнуть, как от взрослого мужчины. Аромат должен быть естественным, будто мальчишка только вернулся с летнего луга, где носился с соседской ребятней, и при этом стойким, чтобы отбить едкую кисловатую вонь формалина, щедро влитого в тело санитарами судебки. Прокопавшись минут пятнадцать, наконец нашел небольшой флакончик с неизвестным мне французским названием. Сперва понюхав пробку, брызнул немного на ватку, выждал с минуту и помахал перед лицом. Мягкий нежный запах сладкой выпечки. «Этот, точно», – буркнул я, поставив парфюм на стол, рядом с косметикой. Вспомнив тонкие гладкие веки мальчика, понял, что закрывать их пинцетом нельзя – не дай бог повредить. И вынул специальный медицинский клей, который надежно и деликатно схватит веки, не нарушая естественных очертаний.

Погрузившись в подготовку к работе, которую очень хотелось сделать идеально, я немного отвлекся от гнетущего предчувствия, что не отпускало меня с того самого момента, как я вытряхнул из пакета маленький пиджачок. Оно вернулось рывком, вместе с трелью звонка служебного входа. Тот же фургончик, что и вчера, привез гроб. Двое незнакомых мужчин, поздоровавшись кивком, выгрузили его, поставив на подкат, который я выкатил к дверям. Так же сухо попрощавшись, они исчезли за дверью отделения.

Закатив подкат в ритуальную комнату, я разглядывал гроб. До этого дня я видел такие только в кино. Сейчас же он стоял передо мною – непривычно маленький, утопающий в пышных сборках и кружевах синего и голубого шелка, с маленьким веночком из белых ненастоящих цветов на крышке, скорее похожий на роскошную елочную игрушку. Было в нем что-то притягательное и отталкивающее одновременно. И это странное сочетание завораживало. Но когда я бережно и аккуратно поместил в него Ваню, сквозь шелк, кружева и цветы проступило истинное назначение деревянного ящика.

Закончив с дефектовкой и гримом, я отступил на пару шагов назад, чтобы оценить свои усилия. Если покойник был сделан на достойном уровне, Бумажкин обычно говорил «хорошо смотрится». Глядя на Первенцева, я не мог так сказать. Десятилетний ребенок не мог хорошо выглядеть в гробу, даже если работа санитара была проделана безупречно. Дитя, символ продолжения жизни, символ будущего, зажатый в шелковых тисках смерти – зрелище, противное самой природе человека. И чем дольше я смотрел на подкат с гробом, тем больше в этом убеждался.

71
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru