Пользовательский поиск

Книга Третий рейх. Содержание - 20 сентября

Кол-во голосов: 0

— Что будем делать? — Голос Горелого заставил меня вздрогнуть.

— Ничего. Спать. Сыграем в другой раз, — сказал я строго.

Он медленно переваривал мои слова. Зайду завтра, произнес он, и я уловил в его голосе обиду. Как гимнаст, одним прыжком он вскочил на ноги. Мы взглянули друг на друга, словно заклятые враги.

— Может быть, завтра, — сказал я, стараясь унять внезапную дрожь в ногах и желание вцепиться ему в глотку.

В честном поединке наши силы были бы примерно равны. Он тяжелее меня и ниже ростом, я подвижнее и выше; у нас обоих длинные руки; он привык к физическим нагрузкам, мое же главное оружие — воля. Вероятно, решающим фактором станет место поединка. На пляже? Вроде бы это самое подходящее место, на ночном пляже, только, боюсь, там преимущество будет на стороне Горелого. Тогда где?

— Если я не буду занят, — пренебрежительно добавил я.

Горелый ничего не сказал в ответ и ушел. Пересекая бульвар, он обернулся, словно хотел убедиться, что я все еще стою на ступенях лестницы. Если бы в это мгновение из темноты выскочила машина на скорости в сто пятьдесят километров в час!

С балкона не различить даже отблеска света в той стороне, где высится велосипедная цитадель. Разумеется, я тоже погасил свет везде, кроме туалета. Тусклая лампочка над зеркалом едва освещает через приоткрытую дверь часть ковра на полу.

Через некоторое время, задвинув шторы, я снова зажигаю свет и методично, с разных сторон обдумываю свое положение. Войну я проигрываю. Работу наверняка потерял. Каждый новый день все больше и больше отдаляет нас с Ингеборг от маловероятного примирения. Перед смертью муж фрау Эльзы забавляется тем, что возбуждает в себе ненависть ко мне и преследует меня с изощренностью умирающего. Конрад прислал мало денег. Статья, которую я собирался написать в «Дель-Map», отложена и забыта… Неутешительные перспективы.

В три часа ночи я, не раздеваясь, улегся на кровать и раскрыл все ту же книжицу про Флориана Линдена.

Проснулся я около пяти с ощущением тяжести в груди. Я не понимал, где я, и лишь через несколько секунд с трудом сообразил, что по-прежнему нахожусь в гостинице.

По мере того как уходит лето (а вернее сказать, по мере того как исчезают его приметы), в «Дель-Map» начинают слышаться такие звуки, о которых мы раньше и не подозревали: трубы, например, кажутся теперь пустымии более длинными.Глухой и монотонный шум лифта вдруг сменился диким скрежетом. Ветер, расшатывающий оконные рамы и петли, с каждым днем усиливается. Краны умывальника начинают гудеть и трястись, перед тем как из них польется вода. Даже запах искусственной лаванды в коридорах выветривается гораздо быстрее, сменяясь невыносимым смрадом, от которого на рассвете возникает ужасный кашель.

Подозрителен этот кашель! Как подозрительны и эти шаги по ночам, которые ковер не в силах до конца приглушить!

Но если ты выглянешь в коридор, сгорая от любопытства, то что увидишь? Ничего.

19 сентября

Проснувшись, обнаруживаю в комнате Клариту, она стоит в изножье кровати в своей форме горничной и смотрит на меня. Не знаю, почему от ее присутствия мне так радостно. Я улыбаюсь и приглашаю ее лечь ко мне в постель, но почему-то безотчетно обращаюсь к ней по-немецки. Каким образом Кларита меня поняла — загадка, но это так: она предусмотрительно запирает дверь изнутри и ныряет ко мне под бок, ничего с себя не сняв, кроме туфель. Как и в прошлый раз, от нее пахнет крепким табаком, и это весьма пикантно для такого юного создания, как она. Традиционно от нее должно было бы разить чесночной колбасой или, на худой конец, мятной жвачкой. Слава богу, она не следует традиции. Я ложусь сверху, задрав ей юбку до пояса, и если бы не ее колени, отчаянно сжимающие мои бока, можно было бы подумать, что она ничего не чувствует. Ни шепота, ни стона. В любви Кларита поразительно сдержанна. Когда мы кончили, я, как и в первый раз, спросил, хорошо ли ей было. Она утвердительно кивает, быстро соскакивает с кровати, поправляет юбку и, пока я иду в туалет, как ни в чем не бывало принимается за уборку, на сей раз, правда, внимательно следя за тем, чтобы не стряхнуть на пол фишки.

— Ты наци? — слышу я ее голос, вытирая пенис туалетной бумагой.

— Что ты сказала?

— Я спрашиваю: ты наци?

— Нет. Скорее уж антинаци. С чего это вдруг ты так решила, из-за игры? — На коробке от «Третьего рейха» нарисована свастика.

— Волк сказал, что ты наци.

— Волк ошибается. — Я впустил ее к себе, чтобы продолжить разговор, пока она будет принимать душ. По-моему, Кларита настолько невежественна, что, если ей сказать, что, допустим, в Швейцарии правят нацисты, она поверит.

— Никого не удивляет, что ты так долго возишься с уборкой у меня в номере? Никто тебя не ищет?

Кларита сидит, сгорбившись, на краешке унитаза, словно стоило ей встать с постели, как на нее обрушилась неведомая болезнь. Не заразная ли? Комнаты обычно убирают по утрам, сообщает она. (Я — особый случай.) Никто ее не ищет и не контролирует, работы у нее хватает, а мириться с постоянным надзором за такую зарплату она бы не стала. Что, и фрау Эльза за ней не следит?

— Фрау Эльза другая, — говорит Кларита.

— Что значит другая? Она позволяет тебе делать все, что ты захочешь? Закрывает глаза на все твои дела? Опекает тебя?

— Мои дела — это моидела. Какое отношение к ним имеет фрау Эльза?

— Я имел в виду, что она закрывает глаза на твои романы, твои любовные приключения?

— Фрау Эльза понимает людей. — Ее сердитый голос почти не слышен за льющейся водой.

— И поэтому она другая?

Кларита не отвечает. Но и не делает попыток уйти. Разделенные уродливой пластиковой занавеской, белой в желтый горошек, мы оба тихо чего-то ждем. Мне вдруг становится ее очень жалко и хочется ей помочь. Только как это сделать, если я и себе-то самому бессилен помочь?

— Извини, что пристаю к тебе, — сказал я и пошел к двери.

Мое тело, частично отраженное в зеркале, и тело Клариты, съежившееся возле унитаза, словно речь шла не о девушке (сколько ей лет, шестнадцать?), а о холодном теле старухи, в конце концов наложились одно на другое, взволновав меня до слез.

— Ты плачешь, — растерянно улыбнулась Кларита.

Я провел полотенцем по лицу и волосам и пошел одеваться. Она осталась вытирать мокрые плитки пола.

Где-то в джинсах у меня лежала пятитысячная купюра, но, порывшись по карманам, я ее не обнаружил. С трудом набрав три тысячи мелкими деньгами, я отдал их Кларите. Она взяла, ничего не сказав.

— Ты у нас все знаешь, Кларита. — Я обнял ее за талию, словно собирался начать все по второму кругу. — Скажи, в какой комнате спит муж фрау Эльзы?

— В самой большой, какая только есть в гостинице. В темной комнате.

— Почему темной? Там что, солнца не бывает?

— Там всегда задернуты шторы. Сеньор очень болен.

— Он скоро умрет?

— Да… Если ты не убьешь его раньше…

Не знаю почему, но Кларита пробуждает во мне звериные инстинкты. До сих пор я вел себя с ней безукоризненно и не причинил никакого вреда. Но она обладает странным свойством разбередить дремлющие во мне образы одним своим присутствием. Они могут проявиться мгновенно и страшно, как удар молнии, эти образы, которых я так боюсь и от которых стараюсь убежать. Как нейтрализовать неведомую силу, способную внезапно овладеть моей душой? Поставить девушку на колени и заставить заниматься оральным сексом?

— Ты, конечно, шутишь.

— Да, это я в шутку сказала, — говорит она, уставившись в пол, и я вижу, как по ее носу медленно сползает капелька пота.

— Так скажи мне, где спальня твоего хозяина.

— На втором этаже в конце коридора, прямо над кухней… Заблудиться невозможно…

После обеда звоню Конраду. Сегодня я не выходил из гостиницы. Не хочу случайно (в какой мере случайно?) встретить Волка с Ягненком, или спасателя из Красного Креста, или сеньора Пере… Мой звонок не удивляет Конрада, как в прошлые разы. Отмечаю в его голосе усталые нотки; он словно боится услышать то, о чем я как раз собираюсь его попросить. Разумеется, он не отказывает. Мне нужны деньги? Он пришлет. Я расспрашиваю о том, что делается в Штутгарте, Кёльне, как идет подготовка к конгрессу, но он отделывается короткими ответами, не сопровождая их насмешливыми и ехидными комментариями, которые я так люблю. Не знаю почему, я стесняюсь спросить его про Ингеборг. А когда собираюсь с духом и все-таки задаю этот вопрос, его ответ меня только расстраивает. Смутно подозреваю, что он меня обманывает. В нем появилось какое-то безразличие, чего раньше не было: он больше не уговаривает вернуться и не спрашивает про дату моего отъезда. Успокойся, говорит он в определенный момент, из чего заключаю, что не сумел сохранить в разговоре с ним полную невозмутимость, завтра переведу тебе деньги. Я благодарю его. Мы скороговоркой бормочем слова прощания.

55
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru