Пользовательский поиск

Книга Трепет намерения. Содержание - ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Кол-во голосов: 0

— Решай, Теодореску, — сказал Хильер. — Давай иди сюда. Койка узковата, но ты влезешь.

— Мать здоровый пирог прислала. А Беллами, гад, почти все съел.

— Ну, бьемся на пять шиллингов? Ставлю пять, что я прыгну, а ты сдрейфишь.

— Пять? — Он слегка встрепенулся. — На деньги не спорю. Джим, старый хрыч, орать начнет.

— Смотри, — проговорил Хильер примериваясь. Примерно в полуметре от планшира торчал деревянный выступ. Сойдет. — Внимание: раз-два.

Хильер играючи прыгнул на выступ. Даже дыхание не сбилось. Он смерил взглядом ничтожное расстояние, отделявшее его от причала, на котором нерешительно покачивался Теодореску.

— Давай, трусишка! Ну, давай, вонючка-инострашка. Нейтралишка ублюдочный, не дрейфь!

— Британец…— промямлил Теодореску. Он гордо, вытянулся, словно услышал звуки национального гимна. — Никакой не нейтрал.

И он прыгнул. Море, в которое неожиданно низверглась огромная туша, взметнулось, выражая свой протест, свой бессловесный, кипенный, тающий ужас, в самых курьезных формах: от едва узнаваемых пародий на женские прелести до исламских букв, по размеру годящихся на плакаты, от образчиков кружевной вышивки до крепостных башен, рушившихся под ударами молний. Вода зашипела, словно зашикавшие от возмущения зрители.

Оказавшийся между причалом и некрашеным бортом баржи, Теодореску прохрипел, ловя губами воздух:

— Подлюка! Скотина! Так нечестно. Знал, что не допрыгну.

— Ты забыл отпустить мне грехи, — сказал Хильер. Он вспомнил про рукопись Роупера, Хроника предательств отправится сейчас на дно. А с ней и пачки денег, целое состояние. Тусклые блики перстней сопровождали потуги Теодореску вскарабкаться по мшистой кладке причала. Не в силах удержаться на плаву, он, словно распятый, с воем пытался упереться в обе стенки своего хлябкого, хлюпкого склепа. Но единственное, что ему удалось, — это оттолкнуть баржу. Новый крик о помощи внезапно осекся: рот наполнился грязной водой.

— Беллами… финья… фонючая! — вопил он, задыхаясь.

Но старосты только посмеивались. Господи, взмолился Хильер, прибери его поскорей. Он спрыгнул на дно баржи, но ничего, кроме тяжелой лопаты, там не обнаружилось. Взяв лопату, он полез наверх и по звуку, еще не видя Теодореску, понял, что тот из последних сил цепляется за два склизких отвеса — каменный и деревянный. Хильер представил себе этот каннибальский завтрак: он бьет по черепной скорлупе до тех пор, пока на волнах не закачается алый желток. Нет, так не пойдет. Да и ни к чему —действие PSTX еще не кончилось. Хильеру почудилось, что Теодореску сложил руки подобно стоику, обутому в «испанский сапожок». Потом он произнес что-то на неизвестном Хильеру языке и, кажется, уже по своей воле (глаза закрыты, губы плотно сжаты) решился пойти ко дну. И пошел. Море ответило странной булькающей отрыжкой будто тотчас принялось его переваривать. Затем все успокоилось. Хильер затянулся своей бразильской сигарой и, пуская клубы дыма, засеменил к носу баржи. Прямо перед носом к причалу был прибит истрепанный спасательный пояс, смягчавший удары о камень. Ухватившись за него, Хильер без труда вскарабкался на причал. Теперь, когда с делами покончено (правда, он вдруг вспомнил о Корнпит-Феррерзе: тот показывал нос и издевательски хихикал), можно возвращаться домой. «Вот только где он, этот проклятый дом?»— подумал Хильер, вдыхая вечерние турецкие ароматы.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

1.

— Так, все начинают пить, — крикнул телережиссер. — И никакой зажатости. Говорите, но не слишком громко. Помните: вы всего лишь фон. Пока не забыл, хочу сказать, что очень благодарен вам за помощь. Говорю не только от себя, но и от имени Би-би-си. Хорошо, все готовы к репетиции? Джон, готов?

Режиссер обращался к субъекту с бледным, похмельным лицом, сидевшему за стойкой бара. На него была направлена камера, сверху свисал микрофон. Перед ним стояла двойная порция ирландского виски, к которому он не прикасался и (бррр!) прикасаться не собирался.

— Все, снимаем, и кончено! — сказал режиссер.

— Микрофон фонит, — сообщил оператор. Пришлось настраивать микрофон.

— Так, снимаем, — скомандовал режиссер. — Пожалуйста, тише!

— А мы попадем в кадр? — неожиданно забеспокоился один из сидевших и зале. — Всех в кино покажут?

— Этого я гарантировать не могу, — раздраженно ответил режиссер. — Поймите, вы всего лишь фон.

— Но все-таки не исключено? Может, я и попаду в кадр, да? — Он дрожащей рукой взял стакан и осушил его одним махом. — Этого я не могу допустить. — Он поднялся. — Простите. Наверное, мне надо было раньше сообразить. Но, — в голосе его появились агрессивные нотки, — я привык пить именно в этом баре. И имею на это такое же право, как и все остальные.

— Не двигайтесь, — приказал режиссер. — Я не хочу, чтобы там было пустое место. В чем дело? У вас что, недруги есть какие-то в Англии?

Смягчив тон, он добавил:

— Не волнуйтесь. Будете читать газету, она скроет ваше лицо. К тому же неплохая деталь.

Режиссер достал из кармана пальто сложенную «Таймс», вчерашнюю или даже позавчерашнюю. Сам он ее не читал: следить за новостями не было времени.

— Ладно, — согласился человек. — Спасибо. Он развернул газету и стал изучать первую страницу. Седой электрик поднес к камере покрытый белесой пылью нумератор с «хлопушкой».

— Поехали! — скомандовал режиссер.

— Сцена десятая, дубль первый, — провозгласил ассистент.

— Давай! — сказал звукооператор. «Хлопушка» щелкнула.

— Мотор!

— В барах, похожих на этот, он любил коротать свой досуг[198], — начал похмельный Джон, уставившись честными и смертельно усталыми глазами прямо в камеру. — Он раскладывал свои желтоватые листочки, брал огрызок карандаша и записывал все что слышал: непристойный стишок, скабрезный анекдот или какое-нибудь соленое словцо. Вообще-то у него никогда не было досуга, он постоянно работал. Подобно Автолику[199], он умел захватить врасплох зазевавшихся рыбешек банальности. Возможно, его приверженность к местным словесным отбросам и обветшалой велеречивости объяснялась тем, что этот город ему не был родным, не был ему родным и ни один другой город этой убогой, злобной, но волшебной страны. Он был чужаком, скитальцем, пришедшим сюда позже всех, тайно обжившим перед тем всю Европу — от Гибралтара до Черного моря. Здешняя атмосфера оказалась для него внове. Подмечая острым глазом…

— Таким же, в который ты сейчас получишь, — буркнул подвыпивший бородатый парень, местный певец. — Убогой и злобной, говоришь? И после этого смеешь называть ее волшебной?

— Вырежьте, — сказал режиссер.

— Вот как морду тебе сейчас расквасят! — крикнул парень, отбиваясь от вцепившихся в него рук. — И камеру твою идиотскую, и весь этот хлам! Ишь, заявляются тут иностранцы всякие и страну нашу поносят!

Не обращая на него никакого внимания, техники принялись хладнокровно перенастраивать аппаратуру: свет, тень, угол, уровень. Бородач же, которого уже поволокли к дверям, продолжал сыпать проклятьями. Режиссер обратился к человеку по имени Джон:

— Надо этот убогий и злобный эпизод вырезать, но сохранить. Может, сумеем продать его ирландскому телевидению.

— А мне понравилось. К тому же он прав.

— Меня не интересует, прав он или нет. Меня интересует наш образовательный фильм, будь он трижды неладен! Так, все готовы?!

Имея уже опыт трехдневного пребывания в стране, он добавил:

— И, пожалуйста, прошу не перебивать, пока оператор не закончит.

Но второй дубль был испорчен человеком (на вид — выпускником Тринити-колледжа), сказавшим:

— А что, разве она не убогая и злобная? Как он сказал, так и есть.

— Вырежьте.

Человека, читавшего «Тайме», вдруг так затрясло, что и третий дубль оказался испорченным. Звукооператор воскликнул:

вернуться

198

…он любил коротать свой досуг…— по-видимому, речь идет о Джеймсе Джойсе.

вернуться

199

Автолик — в греческой мифологии сын Гермеса, ловкий разбойник, «самый вороватый из людей».

53
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru