Пользовательский поиск

Книга Скажи изюм. Содержание - V

Кол-во голосов: 0

Дивное выражение, не правда ли? Царство молчания – гордость великоросса. Нечто подразумевается сродни обелиску с четырьмя гранитными истуканами вокруг. Несколько меньше соответствует этому перлу родной речи атмосфера в «Хрустальном» с ее ревущими и подвизгивающими электрогитарами и с доброй сотней граждан всех весовых категорий, выкаблучивающих «современный танец» в неудержимом стремлении к счастью. Слово, однако, не воробей, а потому именно в царстве молчания мы предлагаем читателю проследить последние в этом романе движения международного обозревателя Агентства печати «Социализм», советского разведчика Октября Петровича Огородникова.

Он встал. Одну руку положил на плечо полубрату, другую на плечо полуневестке. Чуть сжал – прощание. Повернулся и стал пересекать ресторанное пространство по направлению к эстраде. Unbearable, думал он на ходу, и эту мысль отчетливо выражала его спина. Мы смотрим на него от столика, где он только что сидел, и кроме мысли «невыносимо», выраженной на том языке, на котором он в силу своей профессии привык думать, видим, увы, большую плешь. Впрочем, по мере удаления и мысль становится менее отчетливой, и плешь как бы теряется среди параметров головы. Уже без мысли и без плеши он подошел к оркестру, протянул лидеру 25-р-банкнот, что-то заказал, и отправился далее, вниз, и взял в гардеробе пальто и шляпу. Плешь окончательно скрылась под твидовой шляпой ирландского стиля, мысль проявилась в движении руки, влезающей в рукав. Unbearable. Он вышел на Кутузовский проспект. Через несколько минут оркестр стал исполнять его заказ – фокстрот «Гольфстрим».

V

Максим и Настя, покинув «Хрустальный», немедленно решили бежать. Ну, вовсе не с целью спасения огородниковской шкуры, ее не спасешь, а просто из Москвы сбежать на некоторое время, из опостылевшего скопления фотил и «фишек».

Их машина, разумеется, стояла скособоченная на две левых спустивших шины, и это-то как раз и давало шанс к бегству. Не исключено, что «фишки», проткнув две шины сразу, на сегодня сняли наблюдение – далеко, мол, не уедет. А вот как раз и уедем подальше. На Кавказ! В конце концов, могу себе позволить отдых перед расстрелом, в хорошем стиле пошутил Ого.

Остановили такси. Хочешь с ходу заработать сотню? Шофер, разговаривая с Огородниковым, не отрываясь смотрел на Настю. Можно и дешевле, криво усмехнулся он. Огородников вытащил сотенную. В темпе, друг, перемонтировать надо два ската! Шофер тогда поверил, что не шутят, выскочил с энтузиазмом.

Это был молодой московский волчок с вертким задом. Такого рода типчиков подбирают и в оперативку. В багажнике у него оказалось все, что надо, включая и запасные камеры. Он стал быстро шуровать на задах обелиска «Москва – город-герой». Почерневшие сугробы вдоль мостовых еще демонстрировали свое ноздреватое величие, но вся проезжая часть была чиста и даже как бы позванивала под проносящимися стайками машин, звала в дорогу.

Подошел постовой, поинтересовался. А вот товарищу помогаю, непрофессионалу, объяснил шофер. Постовой ничего не сказал, только на стройной дубленочке, то есть на Насте, поиграл глазами. А как вообще-то получилось, что ты сразу на две захромал? – спросил таксист. Да муж, наверное, проткнул, неожиданно для себя сказал Огородников. Мы с ней от ревнивого мужа удираем. От мужа, радостно ахнул паренек. От мужа, от мужа, весело подтвердила стройная дубленочка, от товарища Старого-Грозного! Отлично, сказал таксист, эх, жизнь половая!

Информация его как бы вдохновила. Шуруя монтировками, он стал рассказывать о своих собственных сногсшибательных половых приключениях. Присутствие Насти нимало молодца не смущало. Он был из тех таксистов, что в каждой пассажирке предполагают проститутку. Она мне говорит «пятерку до Зацепы», а я ей говорю «и губки в придачу»... Из Домодедова везу даму, инженера-химика, зарулил в лесок, ну, она мне строчит, а тут... Макс, Макс, хохотала Настя на ухо Старому-Грозному, что он такое несет, ведь уши же вянут... Ты, друг, видно, французским видом спорта увлекаешься, сказал Огородников. А как же иначе, удивился таксист, будто иначе и нельзя.

Закончив работу, он протянул Максиму две проколотые камеры. Заваришь где-нибудь. Там в одной тебе муж подарочек оставил, месарь клевый. Скажи спасибо, что не кастрировал.

Они сели и помчались и на четвертый день пути, точно следуя маршруту Пушкина, догонявшего экспедицию графа Паскевича, прибыли к подножию гигантской Кавказской горы. Там, в предгорье, Огородников с блаженством вдруг ощутил себя «вторым человеком». Все знали Настю, все ахали «Настя приехала», он тут был пока что только «Настин муж».

Несколько дней они провели в курортной зоне, шляясь среди туристов и лыжников, толпами собиравшихся вокруг единственного в округе подъемника с дерзким лозунгом на моторной будке «Наша цель – коммунизм!». Проблема была со жратвой, как они выражались теперь на студенческий манер. Приходилось быть на подножном корму, то есть шляться по продмагам, где единственным съедобным предметом был полусъедобный «Завтрак туриста». Посещали и так называемые кафе, предлагавшие бутерброды с засох-шим, коробом вставшим сыром. В кафе сидели сумрачные мужчины местной малой народности. Оторванные от Корана, они приобщились к алкоголю. Зажав стопарики в кулаках, чокались кулаками в честь сороковой годовщины изгнания из родных ущелий в степи Казахстана; такие были злопамятные.

Через несколько дней Настины коллеги приехали за супругами на вездеходе. С ними поднялись еще на тысячу метров вверх по склону великой горы. Там стояло несколько бараков постоянно действующей гляциологической экспедиции «Четыре тройки». Коллеги, от долговременной жизни на дикой высоте частично потерявшие связь с Советским Союзом, дали Насте и Максу пару «дутых» анораков, лыжи и нужную сбрую. Потекли дни полнейшего Настиного торжества. Огородников представлял из себя на склоне постыднейшую картину, катил вниз с ловкостью телеграфного столба, а рухнув, обращался в подобие городошной фигуры «бабушка в окошке». Настя же скользила вокруг легчайшими, как пух, христианиями.

Однажды сверху на крутых виражах спустился в «Четыре тройки» совсем уже особый человек Эдуардас Пятраускас. У него была хижина с кое-каким научным оборудованием еще на один километр выше. Хижину эту он сам, а вслед за ним и другие горцы называли «приютом убогого чухонца». Вечный ультрафиолетовый ожог сделал Эдуардаса каким-то мифическим существом, переносчиком санскрита. С вами даже как-то коньяк пить странно, признался Макс, как будто пьешь с... с сагой. Пожалуйста? – по-прибалтийски переспросил Эдуардас. Он все смотрел на Настю и сиял. Влюблен, гад, догадался Огородников и стал напрашиваться в «приют убогого чухонца». Пришла идея снимать влюбленное мужское лицо среди белых и синих провалов. Еще через день они поднялись туда.

Макс провоцировал прогулки втроем, а во время прогулок старался стушеваться, оставить Эдуардаса вдвоем с Настей и снимал «зумом» простодушного нибелунга. Ради тебя, милый, говорила Настя, я готова влезть к Эдику в постель. Пока не требуется, отвечал артист-фотограф, пока что я лучше влезу в его внутренний мир, и он коварно заводил с персонажем беседы.

Эдуардас признался, что ему давно уже стало трудно спускаться с горы. Даже «Четыре тройки» кажутся ему суетным курортом, а ниже, в горнолыжном центре, он просто впадает в транс. Что же касается зеленой и плоской родины, то она вспоминается вне связи с реальностью, почти как некая прежняя инкарнация. Оказалось также, что он часто и всерьез думает о ядерном холокосте. В случае этой катастрофы непораженными окажутся только пики горных хребтов. Внизу наступит постъядерная зима, остатки человечества впадут в дегенерацию и одичание. Нужно создать на предельно больших высотах автономные очаги цивилизации. Пройдет несколько поколений, прежде чем Земля очистится от смрада, и тогда горное племя спустится из заоблачных островов, вроде Джомолунгмы, Казбека, Монблана, Килиманджаро, и продолжит расу землян.

95
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru