Пользовательский поиск

Книга Скажи изюм. Содержание - IV

Кол-во голосов: 0

Герман полулежал на диване. Вокруг разбросано было журналов, снимков, альбомов с зарисовками. Гриппуешь или с похмелья? – спросил Огородников. Просто не двигаюсь, ответил старый друг. Какой он когда-то был шикарный, почему-то подумал Огородников. Какой старомодный. Как бабы теряли головы при нем. Гитара? Конечно, вот она на прежнем месте. Его бухой репертуар бил безотказно даже по питерским снобкам. Коньяком здесь пахло всегда, а вот мочой прежде не пахло. В окне деревья и памятник Грибоедову, его могучая спина – что-то припоминаю. Советская интерпретация автора «Горе от ума», на манер маршала Скалозуба с матерым загривком. Рядом с окном фотография окна, известный германовский шедевр. А вот здесь это что-то новое, вернее, выплывшее старое – девушка на пляже, держит тяжелые свои волосы тонкой рукой. Полинка Штейн в незапамятные годы...

Прочти вот это! Слава протянул хрустящий листок отличной бумаги.

«В Союз фотографов СССР. В связи с грязной клеветой в адрес фотоальбома „Скажи изюм!“ и М.П. Огородникова заявляю о своем выходе из союза и возвращаю членский билет. Святослав Герман».

– Ну знаешь, Славка!

– А, ерунда, мне это ничего не стоит.

– Да как же? Ведь жить же надо!

– В том-то и дело, старый, что уже не надо. Нэ трэба, хлопче...

Ну это еще что за мрак? Вдруг Огородников понял, что случилось что-то ужасное, когда Герман с кривоватой улыбкой на своих полных, едва ли не негритянских губах приподнялся на локте и, концом трубки разбередив бумажный хлам на столе, вытащил нечто в коричневом пакете. Рентгеновский снимок. Это моя грудная клетка, старый. Вот здесь, вот это темное – это конец, и очень быстрый. Туда лазали бронхоскопом и брали клетки. Теперь ты понимаешь, Огоша, почему мне этот клочок бумаги ничего не стоит?

...Ну-ну, перестань, Макс, да что ты...

От многоточия до многоточия что-то выпало. После этого Огородников сообразил, что у него был мгновенный провал сознания. Слава Герман смущенно улыбался. Вот уж не думал, что ты так... как-то так... Макс, ты как-то уж так... как-то слишком... что с тобой? Максим сообразил, что он открывает и закрывает рот, как бы пытаясь что-то сказать. Вот уж не хотел произвести такого сильного впечатления, проговорил Слава. Слав-Славка, пробормотал наконец Максим. Дальше опять не пошло. Кажется, сейчас разревусь. Слезами я еще не изливался. Вечереет. Опустошается часть Москвы. Хочешь чаю?

Хорошо, что ты пришел, заговорил Герман. Можно перед тобой порисоваться – не горюй, мол, Макс, ничего особенного, дело житейское. Без этого невыносимо. Знаешь, я сейчас пытаюсь думать о своей жизни, но ничего не получается. Никаких фундаментальных умозаключений, никаких даже стоящих воспоминаний, все они превратились в ворох фотографий, батя мой. Одна только штука приходит в голову и стыдит безмерно. Всю жизнь я старался «производить впечатление» и больше, старый, по сути дела, ничем не был озабочен. Каждый кусок жизни проигрывается, как в дешевом театре. Везде я в позе... Или как в хорошем театре, какая разница. Везде – поза. Даже сейчас, Огоша... Попросил тебя приехать, а сам думаю о сцене «У постели умирающего друга», протягиваю тебе рентгеновский снимок – театральный эффект... Вместе с заявлением о выходе из союза получается... б-р-р... Говорю тебе в сумерках об этой дряни, и снова выходит жуткая показуха. Увы, только это еще и соединяет с жизнью. Без этого я вою, Макс. С этим тоже вою, но негромко, подвываю, а без этого уже все кончается, и только лишь вой... В общем, ты сейчас иди, Макс. Сделай одолжение, разыграем сцену ухода...

В темноте Огородникову показалось, что на диване, возле подушки прыгает нечто, размером с жабу. По потолку проехал свет от проходящего троллейбуса, и он увидел, что это рука Германа подбирается к тумбочке. Он потянулся и поцеловал Славу в колючую щеку. Может быть, тебе священник нужен, Славка? Герман вздрогнул... Да, да... Знаешь, Макс, я и без болезни тянулся к религии, да только лишь боялся переиграть... Это уродство, и я даже рад, что теперь театрику конец. Иди, Огоша, иди! Найди мне священника, может быть, напоследок научит молиться в одиночку...

Огородников прошел через комнату к дверям. Голос Германа догнал его там. Макс, а помнишь?.. Что?.. «Огнями улиц озарюсь»... Нет, ничего, иди... «перегородок тонкоребрость»...

На Чистых прудах дивно падал, быть может, последний в этом году вечерний снег. Советской власти в поле зрения не было. Он очищал снег со стекол машины и вдруг испытал забытое и странное ощущение нормальности. Нормальный московский вечер, нормальный человек счищает снег со своей машины, только что посетил нормально умирающего друга, сел, машина нормально завелась, к светофору нормально подъехала чуточку юзом, постовой нормально указал палочкой на обочину, нормально попросил права, осмотрел со всех сторон машину, вернул права, козырнул – будьте внимательны, подмораживает...

Пока ехал по Мясницкой, охваченный нормальной тоской и горечью, вспоминал что-то из прошлого. Все время возникало что-то самое раннее, самое молодое, хулиганское, ярчайшее – танцы конца пятидесятых, девчонки в туфлях на платформах, расквашенные носы, мы неразлучны – Слава, Андрей, Максим...

Между тем постовой подошел к серой «Волге», дежурившей под аркой «Гастронома». Задание выполнено, иронически козырнул он двум хмырям из «желез». Что же, так и поехал? – прищурился на постового один из хмырей. Постовой пожал плечами. А чего же ему не ехать? У товарища все в порядке. Ну что ж, сержант, и на том спасибо. «Волга» выкатила из своей пещеры. Постовой нехорошо смотрел ей вслед. Трутни, думал он, настоящие трутни.

IV

Два полубрата Огородниковы пришли вдвоем в ресторан «Хрустальный». Огромный зал с четырехгранными колоннами и стеклянной стеной, по которой весь день сползали талые ледяные пласты, а сейчас, под вечер, снова пошли морозные узоры. Все же сквозь стекло отчетливо был виден обелиск «Москва – город-герой», шедевр брежневского бегемотизма.

Ни на что не похоже, сказал Октябрь. Все, что окружает меня сейчас, ни на что не похоже. С первого взгляда еще вспомнишь Лас-Вегас, но со второго взгляда тут же забудешь. Он очень внимательно всмотрелся в подошедшего официанта. Нет, все совершенно другое, не похоже ни на что.

Им удалось занять столик подальше от оркестра, то есть можно было разговаривать. Официант хотел было подсадить к ним «симпатичную пару», но Максим сунул ему бумажку в карман, «забудь об этом», и они остались одни. Ну что, усмехнулся Максим, опять какие-нибудь жуткие новости? Не без этого, сказал Октябрь, снял великолепные очки, потер большим и указательным пальцем усталые веки. Могу тебя поздравить, ты – агент ЦРУ!

Бесшумный выхлоп пустоты. Запасы пустоты в организме, очевидно, неисчерпаемы. Быстро расширилась по всем клеткам и продолжает распирать. Сколько-то времени прошло, прежде чем в максимовские «пустоты» стали проникать октябрьские слова.

...я чувствовал, что там именно к этому клонят... страшно только было признаться самому себе, что чувствую. Вчера на закрытом партсобрании в Союзе фотографов Ванька Фаднюк объявил тебя «крупным резидентом американской разведки», а потом эта вонючка, бывший смершевец Фарпов, альманах «Герой», потребовал применения к тебе законов военного времени... Ты, конечно, понимаешь, от кого эти ублюдки говорили... Руки у Октября дрожали, он смотрел в сторону, где сквозь ресторанную муть видел двух офицеров своего учреждения, самку и самца, наблюдавших за тем, как он выполняет задание. Зверение, братишка, зверем зверским вызверяется озверелая зверюга...

Вдруг что-то пронеслось от входа через танцевальные порядки города-героя. Мчалась Анастасия. Слава богу, вы здесь! Случайно узнала! Капитолина Тимофеевна проговорилась! Вы что это, Октябрь, пугаете Макса? Вас что же, попросили его запугивать?

Да, Настя, подожди! Прилет ее в «хрустальную» конюшню вдруг все стал приводить в порядок. Пустота испарялась через кожу. Ты, Настя, еще не знаешь – я шпион! Меня предлагают расстрелять! Как это я не знаю, прекрасно все знаю, бормотала она, хватая на столе какие-то предметы, словно на ощупь хотела определить их реальность. Подошедший официант, внимательно глядя на нее, расставлял бутылки и закуски. Все уже знают, продолжала она, все хохочут. Мне только что Симка звонила, а ей Володька сказал. Все просто хохочут... Бормотание ее увяло, и странным образом, так, как раньше не замечалось, отвисла нижняя губа. Воцарилось молчание.

94
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru