Пользовательский поиск

Книга Скажи изюм. Содержание - III

Кол-во голосов: 0

Между тем на экране вновь появился задыхающийся от патриотической астмы диктор Кириллов. Наш звездный герой успешно проходит процесс акклиматизации на Венере. Он гуляет, ест и даже читает. Что вы взяли с собой, Марат Нариманович, из произведений искусства?

Послышался глухой голос с Венеры. Ну конечно же, роман Николая Островского «Как закалялась сталь»; он всегда помогает мне как коммунисту и космонавту. Ну, кассету с сонатой «Аппассионатой», любимым произведением основателя нашего государства. Ну, не обошлось и без новинки фотоискусства наших дней, сборника работ нашего советского классика Касьяна Блужжаежжина с проникновенной вступительной статьей боевого лидера советских фотографов Фотия Клезмецова. В обстановке обострения идеологической борьбы с темными силами империализма, хрипел сквозь венерианский пар майор Белялетдинов, особенно важно крепить принципы социалистического реализма. Так считаем мы, космонавты. Убежден, что деятели искусства дадут отпор...

Далее диктор Жильцова объяснила, что прямой телевизионный контакт с поверхностью Венеры пока затруднен «в связи с помехами, возникающими за пределами Советского Союза», но сейчас будут включены камеры на борту «Ермака-8». Появились три плавающих в невесомости субъекта. Все трое были в своего рода подштанниках. Присутствие декадентской физиономии Андрея Евгеньевича придавало всей сцене нечто бардачное и даже сюрреальное, сродни картине Руссо «Игроки в мяч».

Древесный подплыл ближе к камере, лицо искажено как широкоугольной съемкой, так и ощущением жизненного триумфа. Какое счастье, сказал он, быть первым в пути! Наш командир первым из космонавтов ступил на Венеру. Я оказался первым советским фотографом в космосе! Дружба, вот первое, что приходит в голову, нерушимая спайка! Наши друзья на Земле могут на нас рассчитывать, мы не подведем!

Сзади к первому космическому фотографу подплыл один из членов экипажа. Андрей Евгеньевич как-то странно на него покосился и слегка вильнул бедром, будто опасаясь, что его ущипнут за ягодицу. Хочется поблагодарить нашу партию за отеческое внимание к советскому фотоискусству, сказал он с достоинством и полуобнял сополетника за плечи, как бы отодвигая его от своего мягкого места. Застывшая улыбка на лице космического профессионала, однако, не оставляла сомнения, что тот намерен повторить свою попытку. На этом передача с орбиты закончилась. Запел огромный хор. Под солнцем родины мы крепнем год от года...

Настя еле сдерживалась. Ну, что скажете? По-моему, он намекал на нерушимую спайку в альбоме «Скажи изюм!», сказал Максим. Гениальная экспедиция, сказал Октябрь, только вот насчет отеческой заботы... Это он зря. Наша партия – все-таки дама. Забота должна быть... какой, Настя? Материнской, что ли? – совсем осерчала Настя. Что-то я никогда о материнской не слышала, всегда они говорят «отеческая». За забором прошли огни фар. Она вскочила. Это к нам: I need another shot of vodka... to brush aside all that junk... – подумал Октябрь.

Настя вернулась с американским корреспондентом Росборном и его женой Беверли. Вскоре на даче один за другим стали появляться и другие «коры» – итальянец, пара французов, датчанин, немцы, японец Яша Кимура и даже корреспондент журнала «Жорнало» из Бразилии. Октябрь, сказав себе «I’ve got to keep low profile!», прикидывался старшим брательником из технарей. Остановив на кухне Настю, он спросил: это ты нарочно их вызвала, чтобы на меня произвести впечатление? Альпинистка захохотала: ну что вы, сами приехали, у нас так каждый вечер.

За столом установился многоязычный, с преобладанием, однако, русского воляпюка, шум. «Коры» были возбуждены космическими новостями, хотя, по вредной своей привычке бросать тень на все наши достижения, не могли удержаться и от сплетен. Согласно одной из них, трюк с Венерой был чистой туфтой к открытию конференции неприсоединившихся стран.

В разгар ужина позвонил Чавчавадзе и сообщил, что в «Фотогазете» уже набран фельетон «Ваши пленки засвечены, господа!» и что секретариат собирается для исключения из Союза фотографов Максима Огородникова. Можешь не сомневаться, батоно! – кричал старик с сильным на этот раз грузинским акцентом. Я последую за тобой!

Максима, хоть он и был вздрючен всеми сегодняшними новостями, последняя все-таки прихлопнула: не мог пока все-таки себя вообразить вне союза, куда когда-то, чуть ли не двадцать лет назад, был принят с триумфом. Он пошел проводить полубрата. В «проеме Конька-горбунка» теперь висела мутная лунная краюха. Погода менялась, обещая назавтра метель.

– На чем ты сейчас ездишь? – спросил Октябрь.

Вот моя тачка. Они остановились возле максимовской «Волги». Тянет? Неплохо, знаешь ли, тянет. Это экспортный вариант. V-образный движок, шесть цилиндров. А помнишь тот «Хорч»? Еще бы не помнить! Мы сзади... с Эскимо... «Эскимо, Эскимо, промелькнуло в далекой аллее...» С того времени ее ни разу не видел. Знаешь, она в эмиграции...

Октябрь потрепал его по щеке. За рулем поосторожнее, сынок. В каком смысле? В прямом. Просто поосторожнее, повнимательнее, почетче за рулем. Пока!

III

На следующий день пришлось съезжать с дачи. События закручивались. Из фельетона «Ваши пленки засвечены, господа!» вытекало, что все дело с независимым альбомом затеяно «спецслужбами» подрывной части света, т. е. Запада. Идейно нестойкие, неразборчивые, падкие (эх, словечко сладкое) до дешевой западной славы, вроде М. П. Огородникова, становятся игрушкой в руках реакционных... злейших... матерых... Вот они – плоды необъективного захваливания, нечеткой работы нашей фотографической критики, вовремя не успевшей распознать... Союзу фотографов следует сделать выводы...

Огородников отослал членский билет по почте, даже не сопроводив запиской. Вдруг среди «изюмовцев» начался разброд. Иные говорили, что он не имел права один выходить. Надо было всем выходить, а теперь он, видите ли, один такой оказался мученик. Другие говорили – не поздно и сейчас, давайте соберем пресс-конференцию и объявим массовый выход. «Коры» пришли в возбуждение. «Вечерняя Москва» напечатала подборку писем трудящихся под заголовком «Порнография духа», гневно разоблачающую таинственный, никем из трудящихся не виденный фотоальбом. Вдруг среди бела дня загорелась студия мастера Цукера. После пожара комитет ветеранов жилищно-эксплуатационной конторы потребовал выселения пострадавшего на 101-й километр.

В один из дней, заполненных подобным хламом, вдруг прозвучал звонок полузабытого человека, Славы Германа. Он глухо и мрачно в своем стиле похохатывал: что-то вы, братцы, обо мне забыли, думаете, я тоже в космос свалил.

Германа издавна сопрягали с Древесным, еще со времен молодой дружбы и первой выставки в Музее транспорта. Герман и Древесный – на выставку тогда обалдевшая валила вся Москва. От пылкой дружбы давно уже и угольков не осталось. Однако при имени Древесный неприменно выплывает и имя Герман, и наоборот.

Вообрази, Ого, ха-ха-ха, болею, хо-хо-хо, и бочонок рому, может быть, заедешь? Хреновато чувствую себя, а поговорить трэба. «Хохлизмы» были коронным номером Славы Германа, все эти неизвестно откуда взявшиеся «нэ трэба», «разжуваты», «по-пэрэд батьки»...

Он жил, разумеется, в коммунальной квартире, иначе и быть не могло. Большущая, сто раз перестроенная и перегороженная, но все же сохранившая что-то от «барских времен» квартира на Чистых прудах. Полдюжины звонков на дверях. Максим подумал, что не был здесь уже несколько лет, а так как все прошлые посещения проходили в пьяной вьюге, то он попросту и не помнит Славкину квартиру.

Дверь открыла соседка, завитая, да еще и в египетском несусветном халате. Дохнула здоровенной дозой коньяку. Максимка, ты? Оказывается, я здесь еще и Максимка! Как хорошо, что ты пришел! Прижавшись мягким боком к выпирающему огородниковскому мослу, дама повела его по столь типичному, почти кинематографическому – студии имени Горького – коридору с обязательным, к стене подвешенным велосипедом древней модели, мимо тазов с замоченным бельем, репродукций из «Огоньков Москвы», среди которых мелькнула тошнотворная, та, что, казалось, уже не повторится, «Снова двойка», мимо общего фикуса, свидетеля первой пятилетки, и общего кота-мухолова. Ему это сейчас очень нужно, жарко шептала соседка и в глубину куда-то кричала: это Максим пришел, Максим! Квартира, оказывается, его помнила.

93
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru