Пользовательский поиск

Книга Скажи изюм. Содержание - IV

Кол-во голосов: 0

III

Андрей Евгеньевич Древесный злился на снегопад. Встреча с Полиной была назначена на Яузе (совершенно непонятно, кстати, почему на Яузе, ах да, ведь это как бы под предлогом визита к подруге, а та проживает на Яузе), и в этом как раз месте Яуза, круто повернув, теряет свои безобразные московские строения и в припадке жеманства струится, понимаете ли, под горбатым псевдоленинградским мостиком, рядом с которым – чистая претензия на классический вариант – фонарь, аптека, ну, а под снегопадом, под крупными медленно слетающими с небес хлопьями получается просто нечто оперное, уж-полночь-близится-а-Германа-все-нет, только наоборот, извольте, опаздывает, как последний дундук стою под снегопадом.

Прошли три молодых парня, обратились: чувак! Хороши мерзавцы, я им в отцы гожусь, а они – чувак! Сам виноват, одеваюсь, как мальчик. Дай закурить, чувак! Чувиху ждешь?

Наконец появилась «героиня романа». Бежит. Издали можно подумать, что и в самом деле чувиха бежит на свидание. Вблизи, однако, совсем не тот коленкор. Интересно, что после жизни с Фотиком в лице Полины вдруг советчина какая-то отпечаталась, а ведь раньше даже и в самых безобразных ситуациях советчиной и не пахло. Прости, я опоздала! Андрей, времени нет совсем, поэтому сразу... Андрей, умоляю тебя – уезжай куда-нибудь!

Ну, я так и думал! Полина, знаешь ли, не надо так драматизировать, ведь мы не в опере. «Новый фокус» предпринял шаги, официальное представление альбома, письмо Брежневу, или кто там у них наверху, не надо, знаешь ли, этих ночных тревог, распахнутых глаз, снегопада, ведь мы уже пожилые люди.

Ах, Андрей! Письмо Брежневу! Да ведь наивно же! Неужели не понимаешь! Ведь машина же закрутилась!

Тебя, может быть, Фотий попросил на меня подействовать? Скажи, Полина, что тебя заставляет так паниковать, Фотий просит или кто-нибудь еще?

Никто не просит! Как ты можешь? Андрей! Так думать? Ведь не чужие же! Мы с тобой! Наши дети! Да и вообще! Пойми, я не могу! Увидеть, как ты все свое творчество! Одним махом! Ведь ты талантливей их всех! Пойми, я всех ребят люблю! Ведь я же все-таки! Одна из вас! Но ты из всех! Самый настоящий! Прости, но Макс! Он в авантюру свою вас всех втягивает! Пойми! Нет сил!

Древесный тронут был ее порывом, потоком этих сбивчивых аргументов, к тому же что-то в этом потоке показалось ему «не лишенным чего-то», однако трудно было разобраться в этой оперной ситуации, что именно.

Они завернули за угол, там псевдо-Ленинград кончался, тянулись освещенные мертвенным светом окна какой-то фабрики, за заборами громоздился хлам безобразной индустрии. В конце безжизненной улицы вдруг появился зеленый огонек такси. Тачка, вскричала Полина, вот удача! Теперь я всюду успеваю и никто ничего не заметит! В последнее время в отношении главы семьи сурового Фотия Фекловича она стала употреблять вот такое, собирательное и безразличное: «все», «кто-нибудь», «никого»...

Я знаю, что поступаю безрассудно, говорил Андрей Евгеньевич, но не могу я всю жизнь и всю свою работу ощущать всегда под этим проклятым советским брюхом. В отличие от Ого, мой протест стоит на личном фундаменте, и ты это прекрасно знаешь. Уничтожение дедушки, искалеченная жизнь отца, вечный страх матери... Хватит! Да, я далек от всяческих политических игр, однако, прости, я продолжаю род Древесных...

Уже садясь в такси, она крикнула: хотя бы не ходи на правление! На пленум правления не ходи ни в коем случае!

Он пошел обратно на набережную, где стояла «Вольво». Все-таки не обошлось без высокопарностей. Личный фундамент, продолжение рода... мразно... Сейчас надо избегать эмоций, ошеломлять всю эту деревенщину полным отсутствием эмоций, не давить на технику своим плюгавым «я», но стать ее частью в ее холодном мужестве... Он вынул из багажника машины камеру и широкоугольником сделал несколько снимков, имея на первом плане оперный сюжет со снегопадом, а в глубине – безжизненную с неоновыми огнями улицу.

Можно ехать. Проклятая шведская кляча не заводится. Даже и не думает заводиться. Никаких признаков жизни при повороте ключа. Трамблер, может, отошел? Он вылез и открыл капот, влез внутрь, стал щупать холодные и грязные резинки и железки, гадость, уныние устаревшего механизма, ноль эмоций, если не считать уныния, холодное мужество техники, будь она неладна.

У вас ротор пропал, Андрей Евгеньевич, сказал кто-то прямо над его головой. Он выпрямился. Вплотную стояли трое в дубленках. Из трех нехороших лиц одно свисало, как волчья пасть. Куда же мог ротор пропасть, пробормотал он, чувствуя, как по всему телу стремительно проходит разлитие свинца и как под тяжестью свинца рушатся внутри неподготовленные органы. Удивительное дело, думал, глядя на него, Планщин, вот так ведь встретишь на улице вот такого человека, никогда ведь не скажешь, как много в нем накопилось антисоветской гадости. А мы вам объясним, сказал он. Закройте капот и идите с нами, ваша шведская красавица никуда не денется. Николай, позаботься о том, чтоб Андрей Евгеньевич не поскользнулся. Волчья харя крепко взяла за локоть. Радушные приглашающие жесты двух других. Оказалось, у аптеки, под фонарем, их черная «Волга» стоит. Все-таки следует спросить: кто вы? Все-таки следует спросить документы. Как Солженицын-то учит – кричи, вопи, царапайся! Да мы вас недолго задержим, Андрей Евгеньевич, а тем временем, глядишь, и ротор найдется.

IV

Все эти дни перед пленумом правления Фотий Феклович Клезмецов был прямо-таки на грани бунта против «желез». Нет, каково? Выдвигают его как организатора большой идеологической кампании, а сами третируют, словно пешку, будто простого завалящего стукачишку. Ну, вот хотя бы сегодня с утра, да ведь наглость же, иначе не скажешь. Приходят от Планщина, назначают ночное свидание, как бляди, в гостинице «Белград». Что это за дурацкие конспирации – от кого скрываются? А чем оборачиваются все эти отельные встречи? Начинаешь как-то употреблять простую искусствоведческую аргументацию для выявления декадентских мотивов в творчестве, скажем, Цукера или Чавчавадзе, а они смотрят на тебя с сальными улыбочками, будто вычислили на всю жизнь вперед и знают про все твои болячки, включая любимую с корочкой за ухом. Про декадентские мотивы позже, а вы нам лучше расскажите, Фотий Феклович, курит ли Цукер «план» и совращает ли Чавчавадзе мальчиков. Нет, с этим надо покончить. На пленуме будет присутствовать человек из секретариата Фихаила Мардеевича, или Цвестов, или даже Глясный. Придется в осторожной форме поставить вопрос о полномочиях, о бережном отношении к кадрам партии, об объективной оценке. Планщин и его люди – циники, хотят его руками делать черную работу, в карьеристских целях разгромить творческую организацию, а потом про него же и пустить – агент, дескать, предатель своих друзей, дешевка... Нет, товарищи, так просто у вас это не выйдет!

– Хотя бы ты-то понимаешь, что перед тобой крупный политик? – спрашивал он жену Полину.

– Естественно, Фотий, – отвечала она, проходя по гостиной с сигаретой, выпуская дымок и задерживаясь в той позе, что он полагал про себя «неотразимой», рука в бок, дымок над головой. – Ты политик, и не только в масштабах страны, но и европейского полета. Как ты держал себя третьего дня на встрече с венграми?! Дерзко. Умно. Не без блеска.

Хорошо, что рядом понимающий человек. Это большое счастье. Перед ней раскладывается стратегия борьбы. С Максимом Огородниковым – ясно, прости, не все могу сказать, но это настоящий враг. С ним разговор, вероятно, в основном будут вести они, но другие-то, олухи-то наши... Он замолкал, ожидая ее реакции, сорвется или нет, выдаст себя или нет, покажет ли чувства к Андрюшке, ведь знаю же, что не прошло, что до сих пор корябает... Нет, не показала ничем, отличная баба, с какой естественностью гасит сигарету, поправляет волосы, просто сцена из французской жизни. Я в тебя верю, Фотий! И знаю, что ты найдешь правильный путь...

71
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru