Пользовательский поиск

Книга Познать женщину. Страница 17

Кол-во голосов: 0

XIV

Следующей зимой в его отсутствие она приняла решение — собрала два чемодана и переехала с Нетой в Метулу, где прошло ее детство. Там поселилась она вместе с матерью своей Авигайль и братом Накдимоном. Вернувшись из Бухареста в последний день праздника Ханука, Иоэль обнаружил, что дом пуст. На чистом кухонном столе его ждали две записки, лежавшие рядом: одна под солонкой, а другая под перечницей из того же набора. В первой — это было заключение какого-то недавнего репатрианта из России, мировой знаменитости в альтернативной медицине, судя по титулам указанным в верхней части листка, — утверждалось на ломаном иврите, что девочка Нюта Равив не больна эпилепсией и «страдает лишь депривацией». И подпись — Никодим Шаляпин. Вторая записка была от Иврии. Круглые устойчивые буквы сообщали: «Мы в Метуле. Можешь позвонить, но не вздумай приезжать».

Он подчинился и не приезжал всю ту зиму. Быть может, надеялся, что, если «проблема» возникнет и там, в Метуле, когда его нет рядом, Иврии придется спуститься на землю. А быть может, наоборот, хотел верить, что там «проблемы» не станет и Иврия в конце концов окажется права, как всегда.

И вот в начале весны обе вернулись в Иерусалим, нагруженные цветочными горшками и подарками из Галилеи. И наступили удивительные дни. Жена и дочка чуть ли не соревновались друг с другом, кому удастся больше порадовать его, когда он возвращался из поездок. Младшая стремглав летела ему навстречу и, едва он усаживался, снимала с него обувь, подавала домашние туфли. У Иврии открылся дремавший прежде кулинарный талант, и она поражала Иоэля артистически приготовленными блюдами. Но и он со своей стороны не отставал от них: настоял, что между поездками будет вести домашнее хозяйство, как привык делать в их отсутствие. Заботился, чтобы холодильник был всегда полон. Выискивал в иерусалимских магазинчиках перченые колбасы и редкостные сорта овечьего сыра. Раз или два, нарушив свои принципы, привозил сыры и колбасы из Парижа. Однажды, ни слова не сказав Иврии, сменил старый черно-белый телевизор на новый, цветной. Иврия ответила сменой занавесей. К годовщине свадьбы она купила ему стереоустановку, в дополнение к той, что стояла в гостиной. А еще они часто по субботам в его машине выезжали на природу.

В Метуле девочка вытянулась, немного поправилась. В очертаниях ее подбородка стала заметной линия, свойственная семейству Люблин; в лице Иврии она не проявилась, а у Неты проглянула вновь. Волосы у нее теперь были длинными. Он привез ей из Лондона великолепный свитер из ангорской шерсти, а Иврии — вязаный костюм. Он умел выбирать женскую одежду: у него был верный глаз и безупречный вкус. Иврия говорила: «Ты мог бы далеко пойти, если бы стал модельером. Или, возможно, режиссером».

Что там было зимой в Метуле, он не знал и не пытался узнать. Жена его выглядела так, словно пришла для нее пора позднего расцвета. Завела ли она себе любовника? Или это плоды люблинских садов пробудили в ней новые жизненные силы? Она изменила прическу — стала носить симпатичную челочку. Впервые в жизни научилась пользоваться косметикой и делала это с безукоризненным вкусом. Купила легкое платье с весьма смелым вырезом. Под этим платьем носила она белье, стиль которого был для нее прежде совершенно неприемлем. Иногда в поздние вечерние часы сидели они у кухонного стола, и Иврия, разрезая персики, оправляла в рот дольку за долькой, сначала осторожно притрагиваясь к ним губами, будто что-то проверяя, прежде чем насладиться мякотью. Иоэль сидел как зачарованный, не в силах отвести от нее глаз. А еще стала она пользоваться новыми духами…

Так началось бабье лето.

Временами возникало подозрение, что она дарит ему то, чему научилась у другого мужчины. Эти подозрения вызывали чувство вины перед Иврией, и, как бы искупая вину, он отправился с ней в Ашкелон, чтобы провести четырехдневный отпуск в гостинице на берегу моря. Все годы — до этой поездки — они предавались любви в серьезном, сосредоточенном молчании, теперь же случалось, что в минуты близости обоими овладевал безудержный, безостановочный смех.

Но «проблема» Неты не исчезла. Хотя, возможно, стала не столь значительной.

Во всяком случае, ссоры прекратились.

Иоэль вовсе не был убежден, что обязан доверять словам жены, утверждавшей, будто той зимой в Метуле не появлялось никаких признаков «проблемы». Он без особого труда мог бы докопаться до истины и сделать это таким образом, что ни она, ни члены семейства Люблин не узнали бы о «расследовании»: профессия научила его, не оставляя следов, разматывать клубки посложнее, чем история пребывания Неты в Метуле. Но он предпочел ничего не расследовать, сказав себе: «Почему бы мне не поверить ей?»

И все-таки в одну из прекрасных ночей он спросил ее шепотом:

— У кого ты этому научилась? У любовника?

Иврия рассмеялась в темноте:

— Как ты поступишь, если узнаешь? Пойдешь и убьешь его, не оставив улик?

— Вовсе нет, — ответил Иоэль, — я бы вручил ему бутылку коньяка и букет цветов за преподанную тебе науку. Кто же он, вытащивший счастливый билет?

И вновь залилась Иврия своим хрустальным смехом, прежде чем ответить:

— С такой наблюдательностью ты многого достигнешь в жизни. — И он, поколебавшись мгновение, не сразу уловив насмешку, настороженно рассмеялся вместе с ней.

Вот так, без выяснений и бесед по душам, словно нечто само собой разумеющееся, были установлены новые правила. Воцарилось новое взаимопонимание. Никто из них не нарушал его — ни по ошибке, ни по случайной небрежности. Отныне никаких знахарей и им подобных. Отныне никаких претензий и обвинений. При условии, что о «проблеме» запрещено упоминать. Даже намеком.

Случается и случается. И все. Не произносим ни слова.

Эти правила соблюдала и Нета. Хотя никто ей ничего не говорил. И как бы решив воздать отцу должное, чувствуя, что новое согласие держится главным образом на его уступчивости и терпимости, она в то лето часто устраивалась в его объятиях, прильнув к нему и мурлыча, словно сытый котенок. Точила карандаши, которые он держал на своем письменном столе. Аккуратно складывала вчетверо его газету и оставляла возле кровати, когда он отсутствовал. Приносила ему стакан сока из холодильника, даже если он забывал попросить. Свои рисунки первоклассницы, свои фигурки из глины, сделанные на уроках творчества, она располагала на его столе — пусть подождут, пока он приедет. И в каждом уголке их дома, даже в туалете, даже среди его бритвенных принадлежностей она развесила посвященные ему рисунки нежных цикламенов, его любимых цветов. Если бы Иврия не противилась, он бы и дочь свою назвал Ракефет, что на иврите значит «цикламен». Но принял то, что предлагала Иврия.

Иврия в свою очередь одаривала его в постели неожиданными радостями, о которых он и помыслить не мог. Такого не было даже в самом начале, когда они только поженились. Он иногда бывал ошеломлен ее ненасытностью, сочетаемой с мягкой нежностью, ее щедростью, ее готовностью — она была словно настроенный музыкальный инструмент — предугадать любое его желание.

— Что я сделал, — спросил он ее однажды шепотом, — чем заслужил все это?

— Все просто, — прошептала Иврия, — любовники меня не удовлетворяют. Только ты.

А он и в самом деле едва ли не превзошел самого себя. Даря жгучее наслаждение, обнимая бьющееся в конвульсиях тело, чувствуя, как стучат, словно от холода, ее зубы, он наслаждался ее наслаждением больше, чем собственным. Порой Иоэлю казалось, что не мужское естество, а вся его сущность проникает в ее материнское лоно и нежится в нем. Ибо весь он был охвачен ею и содрогался в ней. Пока в каждой их ласке не исчезала грань между тем, кто ласкает, и тем, кого ласкают, и переставали они быть мужчиной и женщиной, занимающимися любовью, а становились единой плотью.

17

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.ru