Пользовательский поиск

Книга Под увеличительным стеклом. Содержание - 30

Кол-во голосов: 0

Я откинулся на спинку стула. Мне не хотелось ссориться с ней, но она изменяла своей добросовестности журналиста.

– Катя, таких серьезных обвинений надо вдвойне остерегаться. Их нельзя так просто предъявлять.

– Трус!

– Трусость здесь ни при чем. Ты хочешь разделаться с Менгендорфом. Ты возненавидела его с первого взгляда. С той самой конференции, когда ему вручали орден. И уже тогда задумала его извести!

– Задумала! – крикнула Катя, едва не срываясь с голоса. Она вскочила с места.

Лотар сидел помалкивая в стороне, словно бы ему до спора и дела не было. Он всегда пасовал перед Катей.

– Разве ты не хотел этого? Что же ты теперь – испугался? Или тебя купили?

Катя всегда спорила с запалом, властно и резко, но тут она явно переборщила. Даже Атце вздрогнул, когда она выкрикнула это «купили».

Я поднялся со стула и как можно спокойно сказал:

– Это не основание для спора. Я ухожу.

Катя порывисто дышала. Я надел пиджак, сунул в карман свой блокнот. Она чиркнула спичкой и пустила в воздух струю дыма своей черной сигареты.

– Ладно, не валяй дурака, – сказала она, протягивая мне пачку сигарет. – Закури и успокойся.

Сигарету я не взял, но сел. Она подошла, встала передо мной.

– Ну, извини. Знаю, что тебя не купили. У меня просто нервы сдали. Я все-таки всю ночь просидела за работой, в то время как ты миловался с Ренатой.

– Ревность взыграла?

– Брось, не будь ребенком.

– Ну что, продолжим? Хотя нам тут, собственно, уже и делать нечего.

Атце и Ули почти закончили макет.

– Не заводись, – прошипел Ули.

Атце взглянул на часы и сказал невозмутимым тоном;

– У вас есть для прений еще 24 минуты. Потом я повезу это все в типографию. Я пока что всегда был пунктуален.

29

Журнал вышел. Такой, каким его задумывала и хотела видеть Катя. Поставка работала как положено. Уже на следующее утро в 11.30 стало известно, что тираж почти весь разошелся. Мы напечатали дополнительный тираж – сперва в 10 тысяч, а на следующий день еще в 12 тысяч экземпляров.

Телефон в редакции не умолкал ни на минуту. Катя была в своей стихии. Звонили в основном ей. Репортеры с радио, хотевшие знать подробности дела. Возмущенные старики. Оскорбленные депутаты городского совета. Какой-то негодующий субъект, выкрикнувший в трубку: «Вы, проклятые коммунисты!» Адвокат Менгендорфа, грозивший нам страшными последствиями. Сотрудники разных газет. Председатель фракции одной партии; он сообщал, что хочет поднять вопрос в муниципалитете, что у него уже давно вызывают подозрение все эти частные дома престарелых; попутно он осведомился, правда ли то, что ни один из его членов партии не замешан в эту историю. Наконец, прокурор. Он интересовался, начали ли уже официальное расследование и почему прокуратура до сих пор ничего не знала об этом деле. Катя перечислила, сколько раз «седые пантеры» обращались в прокуратуру.

– Но этого, как видите, оказалось недостаточно. Понадобилось, чтобы вмешался журнал.

– Лично ко мне претензий на этот счет быть не может. Я здесь всего три месяца. А теперь я незамедлительно начинаю расследование. Пока ничего не могу вам сказать, ждите официального заявления прокуратуры, но если вас интересует, то могу вам сообщить, что я, например, лично знаком с тем судьей, которого вы в вашей статье именуете просто Густавом. С того времени, когда я работал референтом в суде. И очень обязан этому человеку. Я уже говорил с ним. На мой взгляд, он совершенно в здравом уме. Одних его показаний уже достаточно, чтобы привлечь господина фон Менгендорфа к суду.

По лицу Кати я видел, что она испытывает полное удовольствие. Мне тоже было приятно слышать, что Менгендорф попался наконец.

Она положила трубку и посмотрела на меня.

– Все еще дуешься?

Я замотал головой, хотя на самом деле обида у меня еще не совсем прошла.

– Заносит меня иногда, Николя! Но зато мы всадили этой свинье. Ты, может, передохнешь несколько денечков, а? Вид у тебя уж больно измученный.

– Да надо бы.

Катя дала согласие на перепечатку своей статьи в одном солидном иллюстрированном издании. Потом она стала звонить в иностранное агентство печати. Я поднялся и вышел.

Я купил большой кусок свежего сыра. Сегодня ко мне должна была прийти Рената.

Я был в мучительном разладе с самим собой. Казалось бы, я дал волю своей ненависти к этому Менгендорфу. В то же время я спрашивал себя: лучший ли способ действий мы избрали? И наконец у меня было такое странное чувство, будто Катя делала это все только для себя. Ей было нужно это. Бороться. Защищать правду. Разить порок. Называть вещи своими именами. «У преступления всегда есть имя и адрес». Да, добрый старый Брехт. Она часто повторяла эти слова.

Хотя мы одержали победу, у меня все-таки не было чувства удовлетворенности. Меня мучило недовольство своей работой, Катей и собой.

30

Мы сидели с Ренатой как в воду опущенные перед куском сыра и сами не знали, отчего нам было так безрадостно. По телевизору передавали последние известия. Качество изображения и звука было плохое. Ни я, ни Рената не смотрели на экран. И вообще телевизор работал только потому, что его некому было выключить.

Потом на экране появилась Катя.

«…А теперь слово женщине, которая раскрыла скандальное дело в системе социального обеспечения…»

Рената мелко резала сыр и засовывала ломтики в рот как конфеты.

После еды я отрегулировал изображение и звук и мы посмотрели художественный фильм совместного производства ФРГ – Франция.

Потом в ночном выпуске последних известий мы услышали сообщение о том, что женщина, замешанная в скандальную историю в домах социального обеспечения, покончила самоубийством.

Рената держала перед собой бокал с вином и поверх пего пристально смотрела на меня.

«Речь идет о 52-летней Хедвиг Симон, которая в отчаянии – как предполагает прокуратура – решилась на этот шаг, чтобы избежать грозившего ей ареста».

Рената поднялась с места, выключила телевизор и подошла к окну. Мне стало дурно, я почувствовал внезапный упадок сил, какой бывает при пониженном давлении. Я приблизился к Ренате и хотел обнять ее за плечи. Она вздрогнула, когда я прикоснулся к ней, и отстранилась.

– Рената… я… поверь мне… не хотел этого… я же не мог знать.

Что я должен был говорить? Нести какую-нибудь чушь в оправдание, ничего другого мне в голову не приходило. Я молча стоял рядом. Она неотрывно смотрела перед собой в окно. Я снова попытался ее обнять.

– Прошу тебя, не трогай меня сейчас, – сказала она, не поворачивая ко мне головы.

Я закурил две сигареты, одну протянул ей. Она глубоко затянулась и пустила дым в занавеску.

– Теперь ты уйдешь? Сделаешь выводы?

Я пожал плечами.

– С «Лупой» так и так все кончено. «Лупы» больше нет. Мы разделались с Менгендорфом, он – с нами. Его компаньоны утопили нас.

Что мне было делать? Ведь я жил «Лупой», работал на нее, но и она кормила меня. Ничего другого я не умел. Вернуться в местную газету? Ясно, что через две-три недели я сумею к ним притереться, усвою их допотопный стиль. Но стоило мне только представить себе эти ухмыляющиеся лица «коллег», как у меня все сжималось внутри. Ведь я вернулся бы туда как глупый мальчишка. Сперва ушел от них, потом заносчиво выступил с корреспонденцией, в которой фрондировал, и не только увел от них читателей, по и щелкал их при случае. У нас почти три года была даже такая полоса: «О чем умалчивает местная газета?»

Мысль, что я должен теперь зарабатывать там свой хлеб, вызывала во мне отвращение. Но почему, собственно, они должны меня взять? Разве только для того, чтобы меня унизить, показать, что я – нуль, ничего не значу.

Вот в «Лупе» я что-то значил! У меня было много врагов, но ведь и это для кого-то может стать милой привычкой. В конце концов это только показывает, что тебя серьезно воспринимают. Да, мы часто спорили. Схватывались до умопомрачения. И Катины диктаторские замашки стояли у меня поперек горла. Но, может быть, это как раз цена, которую надо платить, чтобы…

23
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru