Пользовательский поиск

Книга Под увеличительным стеклом. Содержание - 20

Кол-во голосов: 0

18

Вышел свежий помер нашего журнала. На обложке портрет старика в обличии панка. С этим мы хватили лишку, по нам приходилось еженедельно конкурировать с несколькими десятками городских иллюстрированных изданий, которые постоянно помещали на обложке обнаженных или полуобнаженных девушек. Так что чего уж нам тут было щепетильничать.

Заглавный очерк: «Нас не скинете со счета! Придут „седые пантеры“!»

На трех полосах интервью с «седыми пантерами»: с Иоганнесом Штеммлером, Хильде Кууль и Куртом Вайнбергом. Их высказывания о председателе ландгерихта Брамсе Катя приводила полностью, ничего не изменив и не приукрасив. О том, что делается в домах престарелых, прямых сообщений не было. Отдельные намеки. Дескать, состоялась демонстрация, целью которой было привлечь внимание общественности к чинимым там безобразиям. Но указывалось, что в следующем номере будет опубликован подробный репортаж о доме престарелых.

На двух полосах шло сообщение одной школьницы о блошиных рынках, она время от времени сотрудничала с нами. Моя публикация о Кемпинском, в которой по достоинству оценивалось его творчество. Дотар выступил с критикой пластинок и представил панк-ансамбль.

Мое сообщение о неудачной театральной премьере под заголовком: «На сцене ведут диалог два помойных ведра – пьеса ненормального о ненормальных и для ненормальных». Почему бы мне не позволить было хотя бы раз подобное нахальство.

Под рубрикой «Предложения граждан» – выступления представителей целых групп населения за сохранение старой почты и против повышения платы за уборку мусора.

Нельзя сказать, чтобы этот номер был блестящий, но среди городских иллюстрированных изданий мы были не на последнем месте.

Атце, наш шеф по производству и сбыту, был человек в высшей степени уравновешенный. Я не видел, чтобы он когда-нибудь выходил из себя. Он был невысокий, примерно метр шестьдесят, и, можно сказать, одинаковый что в длину, что в ширину. Атце не пил и не курил. Он вечно ходил с взъерошенными волосами и годами носил одни и те же башмаки, ибо, как он утверждал, во всех других обязательно натирал себе мозоли. Он был медлителен, нетороплив, не делал лишних движений. Подвижными в нем были, пожалуй, только глаза; ими он часто выражал больше, чем губами, ибо на слова был чертовски скуп.

Зазвонил телефон Атце. Он взял трубку.

Я просматривал как раз наш новый номер, когда услышал, как он прокричал в трубку: «Да это же черт знает что!»

Я никогда не видел, чтобы он так проявлял свои эмоции. Да еще утром. Это было настолько неожиданно, что я не удержался и подошел к нему спросить, в чем дело.

– Это невозможно! – прошипел он.

– Что?

Атце отодвинул меня в сторону и крикнул:

– Ули! Ули! Собственно, это по твоей части. Мебельная фирма Зюдвест. Они должны были бы, вообще говоря, звонить тебе. Но ты поговори все-таки с ними.

Ули не стал расспрашивать подробности. Он понимал, что Атце и так уже произнес длинную речь. Телефон Ули помнил наизусть. Мебельная фабрика Зюдвест принадлежала к числу наших постоянных заказчиков. На протяжении нескольких лет они помещали у нас Рекламу в каждом номере. С людьми из отдела рекламы Ули был на «ты». Он набрал номер, представился и стал слушать. На лице его выразилось замешательство и как будто растерянность.

– Но почему? Почему вдруг? – выкрикнул он в трубку. – Мы с вами всегда так хорошо сотрудничали. Спросить у шефа? Но почему нужно спрашивать у шефа? Значит, я…

Ули озадаченно посмотрел на трубку и положил ее на рычаг.

– Они заявляют о немедленном расторжении договора на рекламу. Письменное заявление пришлют на днях. Распоряжение руководства фирмы. – Он с трудом, как бы против воли, выговорил эти фразы. – Это ударит по нашему журналу.

Ули схватил свой пиджак и выскочил из комнаты. Он поехал на фирму Зюдвест выяснить у шефа о причинах расторжения договора.

Директор фирмы даже не предложил ему сесть.

– Мой старый приятель Менгендорф рассказал мне…

– Что он вам рассказал? – спросил Ули.

– Вы пытались дискредитировать моего приятеля. Хотите нарушить спокойствие в домах престарелых, а потом состряпать из этого политическое дельце. Это как вам угодно. Но не на наши деньги. От нас вы больше не получите ни одного заказа. И, наверное, я не ошибусь, если скажу, что за нами последуют и другие фирмы. Господин фон Менгендорф уважаемый человек. Да. А теперь оставьте меня, пожалуйста, у меня еще много дел.

Нам отказали также сберегательная касса и городской театр. Итак, нас пытались обескровить. Он действительно имел в руках власть, этот Отто фон Менгендорф.

19

Моя мать прекрасно справилась с своей ролью. Ее поселили в отдельную комнату. Она разыгрывала из себя психически ненормальную женщину, но милую и безобидную. Она могла довольно свободно перемещаться по дому престарелых; ее видели то в одном, то в другом коридоре, и это ни у кого не вызывало подозрения. В таких случаях мать просто отправляли в ее отделение, а дежурному напоминали, чтобы, получше приглядывал за ней.

Уже на второй день мать установила контакт с Густавом Кляйном, бывшим судьей, который переправил письмо «седым пантерам».

Мать нашла его в комнате отдыха, где он наблюдал за шахматной игрой. Он украдкой курил, пряча руку за спиной. Открыто курить он боялся, потому что сестры, когда заставали его с сигаретой, обычно отнимали у него сразу всю пачку, а он только распечатал новую.

Мать сразу узнала его. Она вполне могла обойтись и без фотографии. Его выдавал крупный нос, это была наиболее примечательная особенность его внешности.

– Вы Густав?

– Да! – Он сразу обнаружил заинтересованность и оторвался от шахматной игры.

– Я Иоханна. Там, за стенами дома престарелых, у нас общие друзья.

Судья понял. Он загасил сигарету в цветочном горшке и отвел мать в сторону.

– Вас тоже держат здесь против воли?

– Нет. Я пришла сюда, чтобы помочь вам бежать.

– Неужели?

– Да.

– Как интересно! – воскликнул он, потирая руки.

– А где те женщины?

– Они, как я понимаю, обе не встают.

– Как с ними связаться?

– Тсс, санитар. – Он заговорил из предосторожности нарочито громко. – Нет, я не терплю ванильный пудинг.

– А я ничего, ем иногда с удовольствием. Правда, много сладкого… он прошел.

– Нам нужно постараться поднять их на ноги. Иначе как мы их отсюда вызволим.

– Неужели нет никаких легальных возможностей выйти отсюда?

Он только горько усмехнулся.

– Я все испробовал, поверьте мне. Я тридцать лет проработал судьей. Верил в закон и правосудие. Но это только для молодых, активных. Работник социального обеспечения – он в три раза моложе меня – счел, что я не в состоянии заботиться о себе сам. У меня была домработница. Потом она заявила об уходе. Я подыскал новую, она должна была заступить через две недели. Тут они и подловили меня. Подослали ко мне благотворителя. В доме, естественно, не все было в самом лучшем виде, этого оказалось достаточно, чтобы попасть к Менгендорфу. Его чертов зять был назначен моим опекуном. У меня был участок. Почти 5 тысяч квадратных метров. Власти хотели купить его у меня. Там решили строить какой-то торговый центр. Соседи тогда сразу продали свои, а я уперся. Не хотел никуда переезжать на склоне лет. Старое дерево не пересаживают. А теперь, конечно, Фриче продал мой дом. Его уже снесли.

– Но это же не его дом!

– Не его. Но раз меня признали недееспособным, значит, все дела устраивает за меня мой опекун. Деньги за участок и сейчас причитаются мне как владельцу, но Фриче уже продал его. Между прочим, за ничтожную цену. Соседи за свои получили почти вдвое больше. Я уверен, что Фриче тут проделал выгодную комбинацию. Он предложил тем дом по сходной цене, а прибыль они поделили между собой. Теперь, естественно, они заинтересованы в том, чтобы меня не выпускали отсюда. Да и кто бы мне поверил? О нас ведь как думают – старики, дескать, болтуны, чего только не нафантазируют. А если бы даже и поверили, все равно б сказали, что дом надо было продать, нечего становиться поперек прогрессу.

12
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru