Пользовательский поиск

Книга Почтамт. Содержание - 6

Кол-во голосов: 0

6

Однажды вечером я огибал угол после того, как прокрался в кафетерий за пачкой сигарет. А навстречу – знакомая физиономия.

Это был Том Мото! Парень, с которым мы вместе вкалывали при Булыжнике!

– Мото, ебал ты старая! – сказал я.

– Хэнк! – ответил он.

Мы пожали руки.

– Эй, а я о тебе вспоминал! В этом месяце Джонстон на пенсию выходит. Мы тут собрались ему отходную устроить. Знаешь, он же всегда любил рыбу ловить. Мы собираемся взять его на рыбалку на лодке. Может, ты тоже захочешь поехать и его за борт скинуть, утопить. У нас хорошее глубокое озеро есть.

– Да нет, блядь, я даже смотреть на него не хочу.

– Но ты же приглашен.

Мото ухмылялся от сраки до бровей. Тут я бросил взгляд на его рубашку: значок надзирателя.

– Неужели, Том?

– Хэнк, у меня четверо детей. Я им нужен, чтобы хлеб с маслом есть.

– Ладно, Том, – ответил я.

И отошел прочь.

7

Не знаю, как это с людьми происходит. Я тоже платил алименты, мне нужно было пить, платить за квартиру, покупать ботинки, носки, всю эту хрень. Как и любому другому, мне необходима старая машина, необходимо чем-то питаться, необходимы маленькие неощутимые вещи.

Вроде женщин.

Или дня на скачках.

Когда вс на крючке и нет ни просвета, об этом даже не думаешь.

Я оставил машину напротив Федерального Здания и стоял ждал зеленого. Потом перешел через дорогу. Пропихнулся сквозь вертушку. Меня тянуло, как кусок железа магнитом. Я ничего не мог с собой поделать.

Я поднялся на второй этаж. Открыл дверь – они были на месте. Клерки Федерального Здания. Я заметил одну девушку – бедняжка, всего одна рука. Она будет сидеть здесь вечно. Все равно, что быть старым алкашом, вроде меня. Что ж, как говорят парни, нужно ведь где-то работать. Вот и принимают все как есть.

Такова мудрость раба.

Подошла молодая черная девчонка. Хорошо одетая и довольная своей окружающей средой. Я был за нее счастлив. Сам бы я рехнулся от такой работы.

– Да? – спросила она.

– Я почтовый клерк, – ответил я, – и хочу уволиться.

Она засунула руку под стойку и вытащила пачку бумаг.

– Все это?

Она улыбнулась:

– Вам ведь это под силу, правда?

– Не волнуйтесь, – ответил я, – под силу.

8

Для того, чтобы выбраться оттуда, нужно было заполнять больше бумаг, чем для того, чтоб устроиться.

Первая страница, выданная мне, была размноженным обращением городского почтмейстера.

Она начиналась так:

Мне очень жаль, что вы заканчиваете работу в почтовой службе и… и т. д., и т. п.

Как ему может быть жаль? Он меня даже не знает.

Дальше шел список вопросов.

Находили ли Вы понимание в своих надзирателях? Могли ли Вы обмениваться с ними мнениями?

Да, ответил я.

Не находили ли вы надзирателей каким-либо образом предубежденными против расы, вероисповедания, образования или какого-либо связанного с ними фактора?

Нет, ответил я.

Еще такой был: Посоветуете ли Вы своим друзьям искать работу в почтовой службе?

Конечно, ответил я.

Если у Вас есть неразрешенные трудовые конфликты или жалобы на почтовую службу, пожалуйста, перечислите их на обратной стороне этого листа.

Жалоб нет, написал я.

Тут моя чернокожая девушка вернулась.

– Закончили уже?

– Закончил.

– Я ни разу не видела, чтобы бумаги заполняли так скоро.

– Быстро, – сказал я.

– Быстро? – переспросила она. – Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что мы будем делать дальше?

– Пройдите, пожалуйста.

Я протиснулся следом за ее жопкой между столов куда-то в самый дальний конец комнаты.

– Садитесь, – сказал мужчина.

Он не торопясь прочел мои бумаги. Затем взглянул на меня.

– Могу я спросить, почему вы увольняетесь? Из-за мер дисциплинарного воздействия, примененных к вам?

– Нет.

– В таком случае, какова причина вашего увольнения?

– Продолжение карьеры.

– Продолжение карьеры?

Он пристально посмотрел на меня. До моего 50-го дня рождения оставалось меньше восьми месяцев. Я знал, о чем он думает.

– Могу я поинтересоваться, что это будет за карьера?

– Что ж, сэр, я вам скажу. Охотничий сезон в дельте – только с декабря по февраль. Я уже потерял месяц.

– Месяц? Но вы проработали здесь 11 лет.

– Ну ладно, потерял 11 лет. За эти три месяца охоты в дельте Ля-Фурш я могу сделать от 10 до 20 кусков.

– И чем же вы занимаетесь?

– Ловушки ставлю! На ондатру, нутрию, норку, выдру… на енота.

Нужна мне только пирога. 20 процентов выручки отдаю за пользование участком. Мне платят доллар с четвертью за шкурку ондатры, три бакса на норку, четыре – за выхухоля, полтора – за нутрию и двадцать пять – за выдру. Тушки ондатры я продаю – а они примерно в фут длиной – по пять центов на фабрику корма для кошек. За освежеванную нутрию я получаю двадцать пять центов. Кроме этого, я держу поросят, курей и уток. Ловлю сомиков. Это делается просто. Берешь…

– Ничего, мистер Чинаски, этого достаточно.

Он вправил какие-то бумажки себе в машинку и застучал по клавишам.

Я поднял глаза: передо мной стоял Паркер Андерсон, мой профсоюзный деятель, старый добрый Паркер, брившийся и какавший на заправках, стоял и улыбался мне своим оскалом политика.

– Увольняешься, Хэнк? Я-то знаю, что ты грозился все одиннадцать лет…

– Ага, еду в Южную Луизиану добряки ловить.

– А у них там ипподром есть?

– Что, смеешься? Прекрасные Земли – один из старейших ипподромов в стране!

С Паркером был молоденький белый парнишка – один из племени потерянных невротиков, – с глазами, подернутыми влажными пленками слез. По одной большой слезе в каждом глазу. Они не выкатывались. Это завораживало. Я видел, как женщины сидят и смотрят на меня теми же самыми глазами прежде, чем рассвирепеть и заорать, какой я сукин сын. Очевидно, парнишка попался в одну из множества ловушек и стал паркеровской шестеркой. В обмен Паркер сберег бы ему работу.

Мужчина протянул мне подписать еще одну бумагу, и я оттуда выбрался.

Паркер сказал:

– Удачи, старик, – когда я проходил мимо.

– Спасибо, бэби, – ответил я.

Я совершенно не чувствовал себя по другому. Но знал, что довольно скоро, как на человека, которого быстро поднимают из глубины моря, на меня это подействует: причем, с особыми выворотами. Как на проклятых попугайчиков Джойс.

После жизни в клетке я осмелился пролезть в дыру и вылетел наружу – словно выстрел в небеса. Небеса?

9

Я ушел в вывороты. Я бухал и не просыхал сильнее, чем говенный скунс в Чистилище. Я даже поднес мясницкий нож себе к глотке как-то ночью на кухне – а потом подумал: полегче, старичок, твоя маленькая девочка, может, еще захочет сходить с тобой в зоопарк. Мороженое, шимпанзе, тигры, зеленые и красные птицы, и солнце – спускается ей на макушку, солнце спускается и заползает в волосы у тебя на руках, полегче, старичок.

Когда я пришел в себя, то сидел в своей передней комнате, харкал на ковер, гасил бычки о запястья и хохотал. Спятил, как Мартовский Заяц. Я поднял голову: передо мной сидел студент-медик. Между нами на кофейном столике в уютной толстой банке сидело человеческое сердце. Вокруг него – а в честь прежней владелицы оно было обозначено Фрэнсис – стояли полупустые бутылки виски и скотча, толпились пивные банки, пепельницы, всякий мусор. Я извлекал оттуда бутылку и глотал адскую смесь пива и пепла. Я не ел две недели. Бесконечный поток людей втекал и вытекал. Произошло шесть или семь диких попоек, когда я постоянно требовал:

– Больше выпивки! Больше пойла! Больше пойла! – Я улетал к небесам; а они просто болтали – ну, и мацали друг друга.

31
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru