Пользовательский поиск

Книга На службе у олигарха. Содержание - Глава 20 Наши дни. Доктор Патиссон

Кол-во голосов: 0

— Не о том говорим, да, Митенька? — улыбнулась Даша.

— О чём ещё говорить? — будто удивился Митя. — Повидались, и ладно.

Чёрная тоска его давила, похожая на наркотическую ломку.

— Спасибо за угощение… Пожалуй, пойду. К вечеру добраться надо, а путь неблизкий.

Стал подниматься, круша железо в позвоночнике, но Даша первая вскочила, повисла на нём. Так тяжко повисла, что оба упали на пол. И там, лёжа на полу, Даша по секрету прошептала в ухо:

— Не могу без тебя, Митенька. Как хочешь, а вовсе не могу. Пожалей меня, голубчик.

Также шёпотом Митя уточнил:

— Может, без секса скучаешь?

— Наврала я всё, Митенька. Ничуточки мне не хорошо, плохо. Покоя как не было, так и нет. Не могу без тебя, миленький мой.

— Что же делать? Надо терпеть.

— Возьми с собой.

— Куда? В лагере женщин нету, мужики одни.

Поплакала Даша немного, и так они крепко обнялись, что усыпили друг дружку. Разбудили их женщины, когда вернулись домой. Солнце уже пошло на закат, и Митя заспешил. Даша кинулась провожать, но её не пустили. Пожилая бабёнка напутствовала его в сенцах:

— Не оставляй её надолго, женишок. Точится бедняжка.

— Как это точится?

— Худеет, линяет, разве не видишь? Старается, как умеет, а выйдет худо. Помочь только ты можешь. Иначе помрёт.

— От какого же вируса?

— Любовь — самая страшная болезнь на свете, москвич.

В печальных женских глазах мерцало высшее знание, какое даётся лишь страданиями, но Митя даже именем её не поинтересовался.

Всю обратную дорогу думал о Даше, о том, что могло случиться с крохотным «матрёшкиным» умишком. Допустим, Даша занедужила любовью, о которой писали в старых книгах, и допустим, это смертельно. Но эта штука не может быть заразной, почему же тогда, обнимая её, погрузившись в глубокий сон, он сам вдруг поверил, что они уже на небесах? И почему так тягостно пробуждение?

В лагере, едва на подламывающихся ногах добрёл до блиндажей, к нему кинулся Лёха Жбан и сообщил потрясающую новость, которая враз вышибла из башки все глупости.

— Завтра пойдёшь в стратегический центр, — выдохнул Лёха.

— Что ещё за центр?

— Не верил про Марфу, сам её увидишь.

В сдавленном голосе Лёхи звучало нечто большее, чем уважение. Может быть, зависть.

— Откуда знаешь? — спросил Митя.

— От верблюда, — ответил друг.

Глава 20

Наши дни. Доктор Патиссон

Он похож на игральный автомат, это трудно объяснить. Плотный, в светлом костюме, с круглым добрым лицом, украшенным очёчками с сильной оптикой и с золотыми дужками, аккуратно, в стиле «ретро» причёсанный, на высоком розово-влажном лбу как минимум два высших образования, а приглядишься, и мелькнёт в голове — да это же игральный автомат.

Вошёл он незаметно, я дремал на топчане и во сне думал, куда действительно подевались часы «Сатурн». Где снимал их в последний раз?

Привиделось и другое: я душил тучного усатого Гария Наумовича, давил в ванне, наполненной кислотой, и попутно пинал по рёбрам, нога вдавливалась, как в глину. Сон был не то чтобы злобный, но какой-то примитивный, с криминальным душком.

Гостя я увидел уже воссевшим на один из привинченных к полу табуретов и сперва не мог разобрать, кто это: незнакомец или бедный Гарий Наумович вырвался из кислотной ванны? Свет в комнату посылала с потолка тусклая, без плафона, лампочка.

— Герман Исакович Патиссон, — звучным голосом представился гость. — Послан, батенька мой, провести профилактическую беседу.

— А вы кто?

— Хороший вопрос, — одобрил гость, почесав подбородок. — Свидетельствует о здравом рассудке. А то уж мне доложили, будто вы немного не того… Честно говоря, я не удивился. С писателями это часто бывает. Пишут, пишут, сочиняют, а после — хрум! — необратимый психопатогенный сбой. Обыкновенно это связано с неудовлетворённым авторским самолюбием. Скажу больше, моя бы воля, я каждого из тех, кто именует себя литератором, прежде чем взять у него рукопись, непременно отправлял бы в Кащенко на экспертизу.

Я уселся на топчане, спустил ноги на пол.

— Почему в Кащенко, не в институт Сербского? Там вроде всех проверяют…

— Не всех, голубчик мой, далеко не всех. Только особо важных персон. К примеру, серийных убийц либо крупных бизнесменов. А у вас-то что? Подумаешь, замочили адвокатика. По совести, Гарику туда и дорога. Мерзопакостный был человечишка.

— Я никого не замачивал.

— Охотно верю. Но хитрить со мной не надо, Виктор Николаевич. Я вам не враг. Больше того, возможно, я единственный человек, кто может помочь в вашей беде.

— Каким образом?

— Видите ли, я специалист как раз в области психических аномалий. Пользовал и знаменитостей, к сожалению, не могу называть фамилии, врачебная тайна. Поверьте, от моего заключения зависит, как обойдётся с вами многоуважаемый Леонид Фомич. Отдаст под суд или сперва попробует подлечить. Сколько вы денежек заныкали? Неужто впрямь полтора миллиончика?

— Ни копейки не брал… Вас не затруднит подать сигареты?

— Извольте. — Герман Исакович протянул пачку «Примы», взяв со стола. Под выпуклыми стёклами глаза походили на налимьи.

— Хорошо бы ещё огонька.

— Чего нет, того нет. Не курю. — Он сокрушённо развёл руками, будто извиняясь за такую промашку. — У вас что же, спичек нет?

— Не дают, гады. Сигареты дали, а спичек нет. Издеваются.

— Ай-яй, изуверы, — посочувствовал психиатр. — Впрочем, их можно понять. Среди писательской братии в последнее время участились случаи самосожжения. Причём, заметьте, не на какой-то банальной идеологической почве, а исключительно в знак протеста против нищенских гонораров. Короче, от недоедания.

Пока он кривлялся и ухмылялся, улыбчиво меня изучая, я пришёл к мысли, что с этим человеком лучше всего изображать беспомощного придурковатого интеллигента, впавшего в отчаяние. Погрузился ли я в отчаяние на самом деле, я не мог со сна определить. Кошки скребли на душе, так это не первый день. Не первая зима на волка, как любил выражаться один мой приятель. Совершенно беззубый при этом. Кстати, литературный критик.

— Герман Исакович, вы культурный человек, вы же понимаете, что меня оболгали. И я не могу сообразить, кому это нужно. Помогите Христа ради, походатайствуйте перед господином Оболдуевым. Кто-то сознательно ввёл его, добрейшей души человека, в заблуждение.

— Конечно, конечно… Обязательно помогу, Виктор Николаевич, но при вашем содействии. Ведь что от вас требуют? Подписать какую-то бумажку. Так, кажется? Полная чепуха. Что значит какая-то бумажка, подписанная или неподписанная? Есть вещи намного более важные. Ваша жизнь, например.

— Признание в убийстве не совсем уж такая чепуха. И потом, господин Оболдуев требует расписку на полтора миллиона долларов. Представляете, что это такое?

— Деньги, всюду деньги. — Психиатр горестно сжал ладонями виски, но тут же глаза его радостно блеснули, словно он обнаружил спасительный выход из положения. — Батенька мой, но вам не надо отдавать всю сумму сразу. Вернёте по частям, когда окажетесь при деньгах.

— Я не убивал Верещагина, ни разу не был у него на квартире. Даже не знаю, где он живёт.

— Конечно, не убивали. То есть вам кажется, что не убивали. Состояние аффекта допускает… Но труп-то налицо. И свидетели есть.

— Не может быть. Какие свидетели?

— Соседка. Кстати, милая девчушка, студентка. Она видела, как вы вышли из квартиры с окровавленными руками. И почтальон видел.

— При чём тут окровавленные руки, если Гария Наумовича задушили?

— Ну вот, батенька мой, мы и признались. — Психиатр довольно похлопал себя по груди, как по подушке. — Видите, как просто? А ведь я не следователь. Следователь знает много всяких штучек, которые непременно выводят преступника на чистую воду. Давно перечитывали «Преступление и наказание»?

— Не помню… Герман Исакович, если можете, проясните, пожалуйста, совершенно непонятное обстоятельство.

48
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru