Пользовательский поиск

Книга Моя жизнь как фальшивка. Содержание - 41

Кол-во голосов: 0

– Оставить ее тут гнить? – Теперь уже он обращался ко мне прямо.

Я не решилась ответить.

Очевидно было, что Чабб побаивается китаянки, но, вероятно, и у нее храбрости поубавилось: когда Чабб прошмыгнул мимо, он ушел невредим.

Если бы даже эту книгу, одну-единственную, не отстаивали свирепый крис и мачете, ее ценность выдал мне торжествующий взгляд Чабба. Когда он сбегал по лестнице, я подумала: твою мать, какой получится выпуск! Ведь я понимала, что Чабб унес собрание сочинений человека, носившего имя Боба Маккоркла, хотя по мне пусть бы его звали хоть Румпельштильцхен.

– Он ее сожжет к чертям собачьим!

Девочка впервые заговорила, и я с изумлением услышала от непорочной на вид красавицы грубый австралийский прононс.

– Подонок! – вопила она. – Мы тебя пришьем! – И она опрометью кинулась к лестнице, но Слейтер, рада отметить, ее перехватил.

– Ну-ну, милая, – сказал он, похлопывая хрупкое плечико. – Мистер Чабб – человек культурный. Он и стиха не сожжет, честное слово. Наша добрая Сара об этом позаботится.

– Он уже убил моего бапа.

Слейтер обернулся ко мне; глаза его возбужденно горели.

– Ты понимаешь, о чем речь, или нет?

– Конечно. Боб Маккоркл.

Услышав это имя, девочка наконец взглянула на меня в упор.

– Вы знали мистера Боба, мем?

За ее спиной Слейтер подавал мне какие-то отчаянные знаки, смысла которых я не разумела.

– Я читала кое-какие его стихи, – ответила я девочке, – и хотела бы прочесть больше. Надо издать всю книгу.

– Да, – решительно сказала она. – Этого мы хотим. Он – гений.

Отлично, подумала я. На такой успех, судя по крисам и мачете, я не смела рассчитывать.

– Пожалуйста, покажи мисс Вуд-Дугласс дневники, – поспешно вставил Слейтер. – Ты должна это видеть, Сара, что-то невероятное. Вот что я тут делал, а ты меня заподозрила.

– Он был гений! – повторила Тина, словно бросая мне вызов.

– Да-да, но я хочу догнать мистера Чабба.

– Темно, – сказала девушка. – Как вы его найдете? Он куда угодно мог пойти.

– Он может быть только в одном месте, – возразила я. – Сейчас я пойду туда и поговорю с ним.

Восемь часов вечера, четверг. Мне вдруг показалось, будто времени у меня больше чем достаточно.

41

Толстая, мясистая, битком набитая стихами книга, кое-где продолженная голубыми закладками. Украденный том дожидался меня, словно приманка, на кофейном столике в вестибюле «Мерлина» – читатель, конечно, предвидел это. Но когда Чабб приподнял салфетку, выставляя сокровище напоказ, я поняла, что книга не перейдет ко мне в руки, пока я не запишу его трижды проклятый рассказ до конца, причем во всех деталях.

– Поэт и его стихи – не одно и то же, – начал он, проводя рукой по морщинистой, переливчатой обложке. – Кто скажет, что он был за существо? Я не знаю, мем. Я создал его шутки ради, а шутка не может любить своего создателя. Когда я попался ему в руки, он не пощадил меня. Он убедил кайя-кайя, что я – ханшу.

Я послушно сняла с ручки колпачок.

Кайя-кайя был вполне себе добряком, продолжал Чабб, но Маккоркл влил яд ему в уши. «Свяжите его, замрите!» Меня сунули в подпол тростниковой хижины, где хранили и корзины с цыплятами. Корзины подвешивали, чтобы удавы не подобрались к ним в темноте. Обо мне так не заботились – привязали к свае. Москиты. Песчаные мухи. И это еще не самое страшное. После войны я начал бояться ночных джунглей.

Вчера я царапал мелом по доске в Пенанге. Сегодня, к стыду своему, проснулся в луже собственной мочи. Избитый, изувеченный, покрытый красной глиной, распухший от укусов. Деревенские жители явились за мной во главе с этим негодяем в комбинезоне «механиста». Он всем заправлял. Я говорил, что он снова обрил голову? Твердый, сверкающий череп, мем, словно кость. Если этот человек – плод моего воображения, ничего более поганого я не выдумал.

Меня усадили в большой ланчут – такой ящик, где промывают руду, – и привязали меня к нему ротангом. Аламак! Я решил, меня утопят в реке, как ведьму. Я заклинал его – собрата по искусству, земляка-австралийца, христианина. Он был глух.

Мое ненаглядное дитя стояло рядом с ним. Это была моя дочь, мем, в сером сумрачном свете я разглядел наконец доказательство, не ее красоту – она ей досталась от Нуссетты, – а две крошечные веснушки над верхней губой, здесь и здесь. Видите, у меня такие же. У моей матери тоже были.

Я попытался объяснить ей, что она – моя кровь и плоть. Но когда я ткнул себя пальцем в губу, девочка испугалась, прижалась к Маккорклу, обхватила руками его волосатую, толстую, как тумба, ногу. Я просил его отпустить девочку. Эта просьба его насмешила.

Малайцы очень талантливо обращаются с ротангом – эти парни на совесть привязали меня к ланчут, а потом перевернули, и я остался висеть. Они просунули в петли два длинных бамбуковых шеста и потащили меня к реке, словно визжащую, обделавшуюся свинью. Тут-то я и увидел, что меня ждет: «плотом» эту кучу веток можно было назвать только из любезности. Плавучий мусор! И в нем, конечно же, кишели водяные змеи, крысы, голодные огненные муравьи, которых согнал с насиженных мест муссон. Ротанговой веревкой эту груду плавника принайтовили к ящику с наживкой, а теперь протащили меня по отмели и привязали мой ящик сверху на этот «плот», после чего столкнули вниз по реке, без прощания и напутствия, без суда, приговора или проклятия. Двое юношей шли обок моего судна, пока его не закружило течение.

Я вывернул шею, высматривая ублюдка.

– Бога ради, помоги мне! – крикнул я.

Даже мускул не дрогнул на красивом, жестоком лице урода.

У моих ног шуршала ветками маленькая чи-чук. Когда река подхватила рывком нас обоих, ящерку и меня, юноши развернулись и двинулись обратно, в милую деревушку, а дочь моя уже давно повернулась ко мне спиной. Меня кружило, будто лист. Туман лег на воду – до самого края леса. Красивое было зрелище, только я вот погибал. Как говорится, телур ди худжунг тандук, яйцо качается на острие рога. Я понятия не имел, далеко ли до океана, да и какая разница: плот все равно разваливался.

Едва мы отплыли, одна длинная палка отломилась. Трон мой раскачивался. Я не храбрец, мем, но в тот момент я думал не о себе, а о моей драгоценной девочке. Как он обойдется с нею теперь, когда я умру и меня уже невозможно будет мучить?

Я любил ее – без надежды, без взаимности.

Как там у Одена? «Нет уж, если поровну любить нельзя, тем, кто любит больше, пусть буду я» [87].

Кристофер Чабб закашлялся – возможно, чтобы скрыть неловкость.

Я спросила, не чувствовал ли он порой хоть капельку ненависти к девочке.

Вместо ответа он предпочел рассказать о том, что было, когда туман растаял и припекло солнце, – сущая пытка. Он не сомневался, что умрет.

– Я пытался раскачать ящик, – сказал он. – Если б я мог броситься в реку и утонуть. Желтая, прохладная вода – даже думать о ней было отрадно. Терзать меня прилетела пчела. Не черно-желтая, как в Англии, а в бледно-голубую полоску. Прекрасная и жестокая, да? Описала два круга, села на лицо и стала пить пот. Пчела была маленькая, а мое тело выделяло пота вдоволь. С чего ей улетать? Руки у меня были связаны. Что я мог сделать? Только хлопать ресницами и фыркать в ее сторону, а ей-то что? Если б я ей мешал, она бы рассердилась, ужалила меня, только и всего.

Не стану докучать вам нытьем, мем. Вскоре после полудня я лишился чувств.

Очнулся я с жуткой болью в голове и увидел, что река несется с немыслимой скоростью.

Надвигались сумерки, солнце уже не палило, впрочем, это было неважно – жар остался в моем теле. Берега поросли казуаринами, мангровыми рощами, пальмами нипа и другими пальмами – не помню названия – выше прочих. Птицы верещали – шум, словно посреди базарной площади, а за ним я различал рокот моря, где меня ждал конец.

вернуться

87

Перевод Дм. Кузьмина.

43
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru