Пользовательский поиск

Книга Моя жизнь как фальшивка. Содержание - 36

Кол-во голосов: 0

– Пошли, – позвал Мулаха. – Я тебя трачу.

Я подумал, он собирается угостить меня выпивкой, но, вернувшись, он сунул мне в руку какой-то рулончик.

– Билеты на такси-гёрлз, – сказал он. – Я тебя трачу.

И я увидел этих «такси-гёрлз» – они сидели рядком вдоль задней стены, у каждой на коленях картонка с номером. Каждый билет давал право на один танец – таковы были правила в «Верном попугае». Наверху были обустроены комнаты, как в «Чусане» и других ночных клубах.

– Девочки из Ипо, – сказал Мулаха. – Туда-сюда, а?

– По слухам, все эти девочки приезжали из Ипо, мем. Сквозь разрезы длинных юбок они показывали нам свои красивые ноги.

– Не могу, – сказал я.

– Как «не могу»? – Ответа он не дослушал – уже высмотрел здоровым глазом высокую девушку, которая с готовностью поднялась ему навстречу. Примесь малайской крови, прелестный миндалевидный разрез глаз, на голову выше моего черного, точно сажа, приятеля, но и тот был по-своему хорош. Танцевал замечательно. И я бы с охотой пустил в ход свои билеты, но от себя не уйдешь. Сидел и пил – что еще делать-ла?

Сказать по правде, у скромняг есть свои приемчики – сложные, точно молекула гемоглобина. Когда оркестр сделал паузу, я уселся за пианино и оторвал «В настроении» [80], лихо пробежался по клавишам, а потом запустил буги тоном пониже. Застенчивый там или не застенчивый, что тут сказать – показал себя. Повторил лейтмотив – без проигрыша, заставляя всех с напряжением ждать.

– Первыми ко мне подошли Мулаха со своей такси-гёрл, – рассказывал Чабб. Он подстелил на крышку пианино до хруста накрахмаленный платок, сверху поставил стакан с виски. Говорят, на этом самом пианино сыграл разок Берти Лимуко, но к тому времени оно уже не заслуживало столь трепетного отношения. Вытянув тонкую левую руку, на запястье которой болтался «Ролекс», Мулаха подобрал несколько нот.

Девочки столпились вокруг, требуя «бизнес-ла». Я на них смотреть не стал, наяривал все быстрее. Мулаха решил позабавиться – стал повторять последние ноты из-за такта. Пахло пудрой и парфюмом, пахли разгоряченные иноземные тела. Здоровый глаз Мулахи горел огнем. Две девочки танцевали с китайским гангстером в свободном белом костюме.

Тут уж я заработал обеими руками. Красавица в узорном кимоно – тысяча фунтов по нынешним временам – поднесла к моим губам стакан джин-тоника. Я играл и всасывал в себя смесь спиртного с хинином. Говорят, помогает от малярии.

Я бы мог продолжать, мем, да нет нужды. Вы и сами повидали свет. Я писал музыкой виньетки, пока не вернулся оркестр, а потом расписывал другие узоры на узкой больничной койке в отдельной комнатке наверху. Посреди беспросветного несчастья – блаженный вечер. Все билеты ушли. Впервые за долгие, долгие годы я был счастлив.

Мы отвезли девочек обратно на Армениан-стрит все вчетвером уместились на «Веспе». Так пьяны, что не падали. Я совсем забыл про мое дитя. Но слушайте дальше: я все потерял в этом мире, мем, но я еще не понимал всей глубины моей отверженности, пока не ощутил касание кожей.

36

В ЧЕТЫРЕ УТРА Я ТО ЛИ ИЗ БЕСПРИНЦИПНОСТИ, ТО ЛИ ИЗ любопытства продолжала у себя в комнате записывать бесконечное, неустанное повествование Чабба.

Примерно в такой же поздний час, много лет назад, красная «Веспа» безнадежно застряла в глубокой канаве посреди Пенанга, и оба «жучка», по возможности замаскировав мотороллер тяжелыми бетонными плитами, какие во множестве усеивают пейзаж Малайзии, двинулись пешком к «Английской школе Букит-Замруд». Оба пьяные в стельку.

Неподалеку от «В. О.» Мулаха вдруг резко свернул и вцепился в увитую колючей проволокой ограду «Школы Св. Ксавье», в которой, как он уверял, он был первым учеником выпуска 1938 года.

– Пошли, покажу тебе фотографии на стене. Увидишь, какого бледнолицего они из меня сделали. За дополнительную плату, можешь быть уверен.

С ржавой щеколдой они справились быстро, но с дверью повозились, зажигая спичку за спичкой и бросая их во влажную траву.

Тут-то и вынырнул из темноты пес.

Обычная дворняга, мем. Их и в Куале-Лумпур хватает: все в гное, соски до земли, безобидные твари, в общем-то. Но мой тамил – уах!

– Получай! – крикнул он, суя руку в мятый карман. Я подумал: у него тоже при себе пистолет.

Так, держа руку в кармане, он подошел чуть ли не вплотную к собаке, а пес заворчал, выставляя желтые зубы, и попятился, укрывшись под низкими ветками цезальпинии.

– Релекс, – посоветовал я. – Вдруг у него бешенство-ла?

Тамил глянул на меня мертвым глазом и достал из кармана – не револьвер, слава тебе господи, а что-то белое. Он махнул рукой, словно бросая кольцо – ловко так. Пес шарахнулся, потом вернулся понюхать – я думал, Мулаха бросил в него камнем, но пес проглотил эту штуку, не разжевывая.

– Смотри, туан! – крикнул Мулаха. Эдакий чеширский кот, черт бы его побрал, только зубы и видны при свете луны. – Будь любезен, мой друг! – повторил он, запихивая обе руки в карманы и радостно улыбаясь. – Наблюдай, что сейчас произойдет.

Поведение пса изменилось. Он уже не лаял. Насторожил уши, голову склонил набок.

– Наблюдай, друг мой!

И вот, мем, эта чертова дворняга рухнула замертво. Словно подстреленный голубь с небес.

– Господи боже! – вымолвил я.

– Сядь! – велел он – не собаке, разумеется, а мне, – и похлопал по деревянной скамейке, на которой днем кантонские няньки дожидались своих питомцев.

– Сдохла? – спросил я. Мне это пришлось не по нутру. – Ты убил собаку?

– Ты будешь жить в моем доме, так? Я помогу тебе спасти дочь, так? Садись!

Несколько минут мы сидели рядом, а несчастный пес валялся в тени в каких-нибудь пяти футах от нас.

– У тебя есть враг, – сказал наконец Мулаха.

Я не сразу понял – думал, он говорит про собаку.

– Проклятый ханту [81], который украл твоего ребенка. Маккоркл? Да или нет?

– Да.

– Он наглый?

– Я тебе говорил.

– Очень сильный, умный? Семь футов ростом, ты сказал?

– Я сказал – почти.

– И жестокий.

– Да.

– Что же ты сделаешь? Ты должен отомстить, туан. Разве убить дворнягу – это месть?

Я ничего не видел – только мертвый глаз.

– Мулаха, – сказал я ему, – ты пьян.

– Нет, нет, послушай! Это наш первый день. Ты еще не понял своей удачи. Я для тебя самый подходящий человек. Я расскажу тебе, что делать.

– Ты мне уже сказал. Мы пойдем к рикшам. Потом отправим посылку.

– Это еще не все, друг. Что ты будешь делать потом?

– Отправлю посылку HP, как ты посоветовал.

– Да, да, ему придется самому прийти за ней на почту, и тогда что? Что произойдет, когда ты увидишь этого ублюдка?

Я пожал плечами.

– Ты слишком рохля. Слушай меня. Я знаю.

– Ладно.

– Забудь про чертова пса.

– Хорошо.

– Послушай мою маленькую повесть о войне.

– Прямо сейчас?

– Прямо, черт побери, сейчас. Почему меня прозвали «Дато»[82].

– Идет.

– Знаешь, кто такой «дато»?

– Нет.

– Вроде сэра, лорда или там кавалера ордена Британской империи. В этом духе.

– Что именно?

– Все равно. Плевать. На самом деле я не дато. Мне дали паршивую медаль – панглиму– Пустышка! Знаешь, сколько лет мне было, когда пришли японцы? Я скажу тебе, Кристофер, – двадцать один. У меня было два хороших глаза – не то что сейчас. Оба прямо вперед, словно фары на «хамбере» моего отца. У меня была милая и умная жена, Расатхи – милая, сочная, с тонкой талией, не из Джафны родом, а с Кинг-стрит в Пенанге. Такие браки называли лауо. Ты даже представить себе не можешь, какой редкостью были перед войной браки по любви. Ее родители все ворчали насчет моей темной кожи. Теща была светлокожей тамилкой из Джафны, как и мой отец, и хвасталась своим цветом лица, пудрилась, чтобы казаться еще белее. К тому же они были индуистами, а я – из «рисовых христиан»: дедушка еще в Джафне обратился, чтобы получить хорошее образование. Выходило так, будто ее семья стоит выше моей, хотя они торговали пряностями в лавчонке на Кинг-стрит, а мой отец закончил юридический факультет Оксфорда. И у нас был особняк на самой Куин-стрит, две аптеки и большая каучуковая плантация в Сегари.

вернуться

80

«В настроении» – джазовая пьеса Гленна Миллера.

вернуться

81

Призрак (мал.).

вернуться

82

Дато – кавалер малазийского ордена. Малазийские ордена, как и британские, разделяются на несколько степеней. У наиболее уважаемых орденов высшая степень называется «шри», а «панглима» – вторая или третья. «Панглима» может также означать высшую степень менее значительных орденов.

37
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru