Пользовательский поиск

Книга Миндаль. Содержание - Мой брат Али

Кол-во голосов: 0

Когда мы с тетей выходили на прогулку, она из кокетства надевала алжирскую хаму:[22]

«Пускай эти глупышки снимают чадру! — говорила мне она. — Они не знаю, что медленно убивают своих мужчин, лишая их тайны». На улице мужчины часто оборачивались на нас, восхваляя Аллаха, сотворившего женщин такими прекрасными, гвоздики такими огненно-алыми, а рагу из овощей таким пряным на вкус и на запах. Каждый комплимент оставлял кислый вкус у меня на губах и томление внизу живота.

В моде были мини-юбки; студентки носили длинные волосы. Из старого лампового радиоприемника раздавались песни Уарды и Дуккали. Я обожала вечерние хроники Бзу, смешившие всю страну до самых отдаленных деревушек. В Имчуке тоже наверняка их слушали.

Однажды тетушка Сельма сообщила мне, что Хмед взял новую жену. Значит, от меня он отказался.

— Не радуйся слишком рано, — предупредила она меня. — Твой брат Али никак не смилостивится. Он поклялся смыть пятно с чести своей семьи, пролив твою кровь на мостовую Танжера.

— Так он знает теперь, что такое честь? Что же он не подумал о чести девушки, которую лишил девственности на глазах у Сиди Брахима!

— Сама знаешь, честь улайи стоит меньше, чем ведро гудрона. Лучше тебе отнестись к его угрозе серьезно.

Я допыталась испугаться, но не смогла. Виноват в этом был Танжер. Город влил в мою кровь восхитительный яд, я упивалась его воздухом, его белизной, его точеными каменными минаретами и навесами. Во двориках щебетали женщины и скворцы. Их веселая болтовня усыпляла недоверие мужчин. В этом городе каждый жест был элегантен, каждая деталь важна. Удивительно, но слова, пропитанные сиропом вежливости, могли стать острыми, как осколок стекла. Даже скандалы, разгоравшиеся быстро, так же быстро сходили на нет, так что никто ничего не слышал и редко видел. Танжер кружил мне голову, я пристрастилась к нему, как к пенистому вину.

Тетушка Сельма следила за моими метаморфозами краешком глаза, доброжелательно, но с твердой решимостью не дать мне поскользнуться и упасть. Позднее я поняла, что она привлекла Садека для моего же блага, дабы занять мой ум и выиграть несколько месяцев, пока вулкан не проснется. Ведь она знала, что рано или поздно начнется извержение, и подготовилась к этому. Точно так же она знала, что в Имчуке есть спящий вулкан, припасенный, как утверждал бы Слиман, для великого карнавала.

Вы думаете, я удивилась, когда тетя приняла у себя Латифу, соседскую сироту на четвертом месяце беременности? Движимая женской солидарностью, она укрыла бедняжку от любопытных взглядов доносчиц и сплетниц, предоставив ей приют до самых родов. Я до сих пор помню эту маленькую черноволосую девушку, тихо разделившую нашу жизнь — жизнь, такую свободную в доме и такую сдержанную на людях, — девушку, чей смех мог столь же неожиданно смениться слезами. Она помогала нам по хозяйству, а после обеда вышивала километры шелковых и льняных тканей, с благодарностью получая деньги, вырученные от продажи, из дружеских рук моей Сельмы.

Она разрешилась от бремени поздним декабрьским вечером, ей помогала местная акушерка, которую поспешили позвать, когда начались схватки. Ребеночка встретили возгласами радости, совсем негромкими, наверное, их услышали только холодные плиты двора и впавшее в спячку лимонное дерево. Мальчика помыли и смазали благовонным маслом; три ночи подряд он проспал на материнской груди, а потом родственники из Рифа, муж и жена, у которых не было детей, усыновили его; теперь он один из крупнейших банкиров города.

Танжер ничего не узнал об этом, и Латифе удалось выйти замуж за скромного официанта. Тетушка Сельма подучила ее, как сделать так, чтобы В первую брачную ночь простыня была залита кровью, и без устали восхваляла Аллаха, создавшего мужчин слепыми, чтобы женщины могли вынести их жестокости.

Мой брат Али

Суад не так повезло, как Латифе. А мой брат Али — просто мул в штанах. Избалованный, испорченный, он нигде не учился и все время расхаживал с гордым видом под окнами именитых граждан деревни, в надежде, что его заметит богатая дурочка, чью голову вскружит набриолиненная шевелюра и грудные мышцы, словно высеченные из гранича.

Суад, дочь директора школы, попалась и ловушку и очертя голову уступила ему на ежегодном празднике Сиди Брахим. Семья узнала об этом лишь год спустя. Я еще училась в колледже, а Хмед только собирался просить моей руки.

Однажды под вечер Али заговорил с матерью, сидящей за ткацким станком. Она подскочила, словно ее ужалила змея. Побледнев, мать начала без устали царапать себе щеки, от висков до подбородка. Она долго и тихо плакала. Ее слезы были, как мелкий дождь над местом катастрофы.

Через месяц в наш дом вошла дочь директора. Она была ровесницей моего брата — шестнадцать лет. Она была беременна. Пришлось проглотить кровавый нож скандала и поженить их как можно скорее.

Все делалось наспех; все было похоже на шумное, беспорядочное бегство. В сумерках кто-то бросил вещи девчонки перед нашей дверью и сразу исчез. Суад влилась в наш клан с приданым, состоящим из трех простыней, двух наволочек и половины коробки посуды. Мать навсегда невзлюбила ее за это. «Они мне ее навязали, и этого я ей не прощу», — повторяла она дочерям и соседкам, забывая, что «их» звали Али и это был ее родной сын, а Суад — всего лишь девочка-подросток.

Суад поняла глубину своего несчастья после первой же ночи, проведенной под нашей крышей. Она перестала улыбаться, потом разговаривать. В молчании она помогала матери по хозяйству, готовила еду для всех домашних. По ее белым рукам и нелепо согнувшейся спине было видно, что она привыкла не самой быть в услужении, а чтобы служили ей. Встречаясь во дворе, они с Али словно не видели друг друга, не обменивались ни словом. Она накрывала ему, клала салфетку и ставила графин с водой на низкий столик, а потом уходила во двор или в кухню. Спала она в чулане — прокаженная, встречаемая плевками, окруженная всеобщей ненавистью.

Живот ее округлялся, и девчонка подолгу смотрела на свой пупок с глупым видом. Она родила мальчика, Махмуда, у нее начались лихорадка и кровотечение, и через сорок дней она умерла.

Али никогда не осмеливался брать своего сына на руки и уж чем более целовать его. Несмотря на должным образом составленный акт о законном браке, его сын считался бастардом, рожденным без благословения племени.

Когда прошел срок траура, мать велела Али жениться на одной из двоюродных сестер:

— Только женщина твоей крови сможет смыть твой стыд и покрыть твои прежние грехи, — заявила она едко и непреклонно, явно довольная тем, что избавилась от непрошеной гостьи в своем доме. Нет, на Али она была не в обиде.

Али послушался, влюбленный в свою родительницу и готовый выполнять малейшие ее желания, от самых великодушных до самых гнусных. Потом он стал внешне походить на отца — такой же молчаливый и незаметный, смиренный и всем довольный. Он стал работать в семейной мастерской, помогал старшему брату вести семейное дело, носил шерстяную феску и серый камис. У него выросла борода и усохли мышцы. Он вновь обратился в пыль.

Махмуда, как и его мать, отцовская семья так и не приняла, и в двенадцать лет он убежал из дому. Говорят, теперь он живет по другую сторону границы, в Малаге.

* * *

Хотя мы ни в чем не нуждались, я чувствовала, что деньги иссякают, и стала задумываться, как тетушке Сельме удается сводить концы с концами. Как вышивальщица она не знала себе равных, но ее клиентура уменьшилась в конце шестидесятых, когда в девичье приданое стала входить современная одежда, привезенная из Европы или купленная на месте в модных магазинах. Хотя тетушка Сельма никогда Не жаловалась, что я сижу у нее на шее, меня смущало, что я не могу оплатить свою часть хозяйственных расходов. Она догадалась об этом и бросила как-то утром, когда мы вместе чистили овощи для ужина: «Бог заботится о птицах и червях, живущих в расселинах скалы! Что уж говорить о людях, хулящих Его весь день? Похоже, сейчас наступил кризис. Вот что я скажу: надо взять пример с наших братьев-алжирцев. Все коллективизировать! Да, я услышала это по радио. Хуари Бумедьен[23] реквизировал земли и скот, чтобы распределить их справедливо. Если люди не хотят делиться, надо повесить их за язык, который слишком редко произносит „Аль хамду лиллах![24]“».

вернуться

22

Кhama — покрывало из ткани, скрывающее, как и аджар, нижнюю часть лица.

вернуться

23

Бумедьен Хуари — политический, военный и государственный деятель Алжира, в описываемое время председатель Революционного совета, председатель Совета министров и министр национальной обороны АНДР. (Примеч. ред.)

вернуться

24

Аl hamdou lillah — Хвала Аллаху!

8
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru