Пользовательский поиск

Книга Крейсерова соната. Содержание - ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Кол-во голосов: 0

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Плужников, после первого своего пробуждения в незнакомом доме, не понимая, не умея вспомнить, как он здесь очутился, обрел зрение и слух, однако оставался немым. Но и зрение, коим он постигал новую для себя обстановку, и слух, который доносил до него звуки женских ласковых слов, легкий шелест шагов, мерные гулы за стеклами окон, – были неполными, странно усеченными. Словно он был запаян в стеклянный куб, ограничен со всех сторон его ровными блестящими гранями. Любое мгновение, данное ему в ощущениях, тут же пропадало бесследно, не сохранялось в памяти. Он не мог проследить его удаление, натыкаясь на ровную грань стеклянного куба, отсекавшего его от прошлого. Звук или образ, наплывавшие на него, появлялись мгновенно, возникали у самых глаз, ошеломляли внезапностью, и он не предвидел, не предчувствовал их, не слышал их приближения из будущего, отделенный от него гладкой стеклянной преградой. Он не мог осознать смысл слов и значения образов. Это не причиняло острых страданий, но тяготило, как если бы его тело увеличило свою тяжесть, испытывало дополнительную гравитацию, как это, возможно, случается с космонавтами на иных, более крупных, чем Земля, планетах. Он двигался по дому осторожно переставляя ноги, как если бы был обут в свинцовые башмаки водолаза, и это делало его беспомощным.

Его пугало зеркало, к которому подходил и не видел своего отражения, словно он не существовал, – зеркальное стекло отнимало его образ и не возвращало обратно. Его пугал темный коридор, куда погружался его взгляд и не находил ничего, кроме тьмы, в которой, переступив порог, может бесследно кануть. Лишь окно на кухне с выходом на балкон влекло его голубовато-золотистым светом. Он выглядывал наружу и видел нагромождение домов и фасадов, кирпичных стен и железных крыш, и среди них, выступавший наполовину, золотой купол собора. Балкон был заставлен поломанной мебелью, горшками с сухой землей, плетеной корзиной с ветошью. В корзине, подымая точеную розоватую головку, взглядывая зорким веселым глазком, сидел голубь. Это нравилось Плужникову, рождало в груди необъяснимую теплоту.

Женщина, которая утром приглашала его на кухню к столу, была добра к нему: была милой, суетливой, заботливой, ставила перед ним тарелку с глазуньей, хлеб, масленку, наливала в большую цветастую чашку чай, подвигала сахарницу.

– Ты, мой миленький, ешь, тебе надо поправляться, постараюсь яблок сегодня купить, тебе нужны витамины, если бы денег было побольше, я бы фрукты тебе на рынке купила, но они такие дорогие… Азербайджанцы совсем обнаглели, берут втридорога… Ты хлеб маслом помажь… Давай яичницу травкой немного посыплю, – она посыпала круглые, среди запеченного белка, желтки мелко порезанным укропом и луком.

Ему нравились запахи нарезанных трав. Нравилось сочетание белого, зеленого, желтого. Были приятны ее ловкие, мелькавшие перед его глазами руки. Он догадывался, что ей хочется накормить его повкуснее, но не хватает денег на вкусную еду. А почему не хватает и кто такие азербайджанцы на рынках – люди, предметы или цены на продовольствие, – он не мог понять. Она его уже не кормила с ложки. Он сам пользовался вилкой, ножом. Подносил к губам горячую фарфоровую чашку с красными маками. Силился вспомнить, что минуту назад говорила женщина, и не мог. Сзади опускалась сияющая стеклянная плоскость, отсекала как лезвие произнесенные слова. И это причиняло ему беспокойство.

Женщина надевала скромный плащик, невзрачный беретик и уходила из дома. Среди дня женщина ненадолго возвращалась. Ставила у порога тяжелую грубую сумку, наполненную конвертами и газетами. Измученно и виновато взглядывала на Плужникова, поправляя сбившиеся кудряшки.

– Ох и устала! Сегодня необычно богатая почта! Люди пишут, читают газеты, а ты бегай по этажам и подъездам!.. Сейчас бульончик тебе согрею!.. Курочку тебе купила!.. – она хлопотала у плиты, наливала в пиалу золотистый вкусный бульон. Он пил с наслаждением, понимая, что женщина устала и сбилась с ног, но все равно хлопочет о нем и заботится. А почему – неизвестно. Она не была ему ни матерью, ни сестрой, хотя он чувствовал к ней благодарность, и в груди возникало теплое чувство, как тогда, когда видел воркующего на балконе розоватого голубя.

Когда, покормив его, она собиралась уйти, стала подымать на хрупкое плечо тяжелую сумку, он перехватил брезентовый ремень. Навьючил на себя суму.

– Хочешь помочь?.. Да ты еще очень слаб! Полежал бы!.. А нет, так пойдем, вдвоем веселее, – обрадовалась она, поправляя ему сбившуюся под ремнем куртку. Они поместились в лифте и спустились на улицу.

Плужников с тяжелой сумой послушно следовал за быстрой худенькой женщиной, стараясь не отстать, не потерять ее, не оказаться одному среди незнакомых домов, встречных людей, проезжавших автомобилей. Двигался за ней прилежно, не рассуждая, обремененный поклажей, словно вьючный ослик, сворачивая туда, куда устремлялась ее гибкая, стремительная фигурка. Ему нравились налетавшие запахи, на секунду рождавшие образ, – то проезжавшего толстобокого автомобиля с усатым водителем, то блеснувшей в конце переулка реки, то булочной с раскрашенным кренделем, то высокого, золотистого, полного солнца дерева в глубине двора. Запахи бензина, речной воды, прелой листвы, ванили на мгновение связывали вместе явления мира, но потом они распадались и исчезали, отсеченные падающим лезвием, оставлявшим рядом с ним ровный, блестящий срез мира.

Они заходили в подъезды, то помпезные, с зеркалами, озаренные светильниками, с узорными опорами, по которым вверх взлетали лакированные перила, то тусклые, замусоренные, дурно пахнущие, исчерканные и изрисованные иероглифами и вензелями копоти. Женщина доставала из его сумки газеты и письма, засовывала в почтовые ящики, и он читал названия газет: «Известия», «Коммерсантъ», «Московский комсомолец», «Консерватор», «Мегаполис-экспресс», не понимая, что означают эти крупные, начертанные на газете буквы, исчезавшие в глубине металлической прорези.

В некоторых подъездах они садились на лифт и подымались на этажи. В других же, где лифта не было, шли наверх пешком, и он на секунду радовался, что вместо нее тянет тяжелую поклажу. Но эта радость тут же пропадала в непонимании того, зачем он это делает.

Из одних дверей, на которых была табличка с фамилией Князева, выглянуло измученное женское лицо, и он услышал:

– Коленька мой из Чечни давно не пишет… Вся извелась…

Спутница его ласково, торопливо ответила:

– Вот увидите, скоро напишет… Может, в поход ушел… Может, письма в пути задержались…

Он силился понять, что значили эти слова. Почти улавливал их смысл. Но потом они разбегались как проворные белки, и он о них забывал.

Из других дверей возник заросший, отечный мужчина в сальной пижаме, качаясь, лохматя на голове пепельные немытые волосы, принял какой-то квиток, сокрушенно произнес:

– Шабаш… Выселяют… Где же мне теперь жить?.. На помойке?.. Русскому человеку место одно – на свалке…

И спутница, сострадая, ответила:

– Не сдавайтесь, Иван Иванович… Подайте кассацию… И, если можно, вы бы уж пить перестали, а то беда…

Плужников чувствовал, что это беда, что седому человеку в пижаме худо, но не мог понять, отчего. Причины беды скрывались за стеклянной непроницаемой плоскостью. И ее последствия были отсечены такой же отшлифованной гранью. Между этими блестящими плоскостями виднелось изможденное лицо, полные слез глаза…

Из третьих дверей посыпалась брань: там, подбоченясь, стояла толстая рыхлая женщина на слоновьих ногах, пахло горелым луком, и оттопыренные некрасивые губы выговаривали:

– Хахаля себе нашла?.. Сама козявка, а ладного мужика подхватила!.. Видно, сучка не промах!.. Правильно говорят: сучка не захочет, кобель не вскочит!.. – и хлопнула перед ними дверью.

Плужников видел, как огорчена его спутница. Как мелко дрожит от обиды ее рот. Но не понимал, в чем обида, почему неопрятная злая толстуха накинулась на них.

37
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru