Пользовательский поиск

Книга Красно-коричневый. Содержание - Глава тридцатая

Кол-во голосов: 0

Глава тридцатая

Он любил встречавшихся ему незнакомых людей, первый старался им поклониться, уступал дорогу. Они отвечали поклонами, спрашивали, кто он и откуда. И когда проходили, он продолжал испытывать к ним любовь, словно они простили ему какой-то грех и проступок, и он, освободившийся от этого греха и проступка, радостно и облегченно вздыхал.

Он любил Катю, но не прежней мучительной любовью, в которой присутствовало много муки, подозрений, страхов, много уязвленного самолюбия и обиды. Он любил ее новой светлой любовью, обращенной в будущее, которое уже наступило, стало осуществляться под той оранжевой дождливой зарей, на той лодке с лазоревым перышком.

Он жил в ожидании чуда. Бережно нес в груди незримую чашу света, собирая в нее драгоценные, слетавшие отовсюду капли.

Михаил и Анна собрались на тоню, где жили у моря старики, ловили семгу далеко от села. Хлопьянов с Катей упросились вместе с хозяевами. Сносили в карбас весла, канистру с горючим, сумки с хлебом, мотки капроновых веревок. Хлопьянов касался рубленой кормы карбаса с приставшими перламутровыми чешуйками, и каждая кидала в него крохотную многоцветную искру, пополняла драгоценную чашу.

Карбас плыл вдоль лесистого берега, который казался золотой полосой. Хлопьянов устроился на корме с Михаилом, ухватившим тяжелый руль. Анна закуталась в телогрейку, уставила в рубленую поперечину резиновый сапог, и у ее ног дрожала от вибрации черная лужица воды. Катя сидела на носу, ухватив руками бортовины, смотрела вперед. Волосы ее подымались от ветра. Вокруг головы по обе стороны синело море, отражались, как в стекле, белые облака, поднимались из воды розовые острова. Утки пугались стука мотора, начинали бить крыльями по воде, в белых бурунах неслись врассыпную.

Хлопьянов чувствовал на лице тугой холодный ветер. Любовался Катей, которая казалась статуей, вырезанной на носу корабля. Ее порозовевшее от ветра лицо сочетало в себе прозрачное море, отраженное облако, золотой берег, утиную стаю и его восхищение и любовь к ней. И мгновенная счастливая мысль, – сын, который у них родится, все это в себе соберет. Чудную синеву, розовый, парящий над морем архипелаг, черную с белыми подкрыльями утку, которая выгнув шею, летит над водой, проносит свое отражение. Катя, словно угадала его мысль, обратила на него сияющие глаза.

Они подплыли к тоне. Это была рубленая избушка, стоящая на песчаном мысу. На отмели, залипнув килем в песок, спал на отливе карбас. Якорь на длинном канате чернел поодаль, утонув на стеклянном мелководье. Море медленно подступало к берегу, выплескивая на песок плоские прозрачные языки.

Они выгружали из лодки поклажу, шли, высоко поднимая ноги, расплескивая светлые брызги, и навстречу от избушки залаяла собака, дверь отворилась, и рыбак, приземистый, грузный, в грубом вязаном свитере смотрел из-под ладони, как они приближаются.

– А я гадаю, кого Бог принес, – рыбак обратил к ним красное, в морщинах и складках лицо, на котором ярко блестели синие глазки. – Здорово! – протянул он руку. И Хлопьянов, пожимая твердую, черную, в трещинах и буграх ладонь, подумал, что она похожа еловый корень, из которого вырубают киль.

– Здорово, Макарыч! Это гости мои, постояльцы. – Михаил кивнул на спутников. – Хорошо поймали?

– Какой хорошо! Ветра нет! – рыбак мотнул непокрытой головой, на которой ветер, словно в ответ на его укоризну, поднял седой клок. – Едва ли что есть. – Он посмотрел на млечное тихое море, в котором, невидимые, повинуясь ветрам и течениям, двигались косяки, заплывали в расставленные водяные тенета.

В избушке было тепло, накурено, тесно. Еще трое рыбаков, все немолодые, обветренные, – кто валялся на нарах в вязаных шерстяных носках, кто подслеповато втыкал иглу с дратвой в кожаную подошву, кто остругивал острым ножом белую чурку, – все разом воззрились на вошедших одинаковыми синими глазами.

– Хлеба привез? – спрашивали они у Михаила. – Лук кончился, догадался, нет, захватить?… Заборщик когда приедет? Пять рыбин на льду лежат!

Михаил выгружал из сумки хлеб, связку лука, сигареты, коробки спичек, пару бутылок водки. Хлопьянов оглядывал избушку и ее обитателей.

На стене висело ружье. На черном изрезанном столе стоял закопченный чайник. У крохотного, пропускавшего белесый свет оконца валялась зачитанная книга. У печки все было, завалено шапками, завешано бушлатами, вязанными свитерами. На полу среди древесного сора лежал топор и свернутая, готовая к растопке береста.

– Гриша, ступай отрежь рыбину гостям, уху сварим, – указывал встретивший их, старший по виду Макарыч, поднимая с нар худого, костлявого мужика, послушно протопавшего необутыми ногами к порогу, где стояли его сапоги.

– А ты, Федор Тихоныч, приготовь Михаилу снасть, пущай ее в село берет, ремонтирует, – указывал Макарыч второму, тому, что строгал деревяшку. И тот послушно поднялся, пошел выполнять указание.

– А мы с тобой, Кондрата, сходим в море, семгу посмотрим, – обратился Макарыч к маленькому, тачавшему сапог рыбаку. Тот кивнул, отложил неоконченную работу.

– Меня возьмите, – невольно вырвалось у Хлопьянова. – Никогда не видел морские ловы! Как и вчера, на ночном берегу, ему захотелось принять участие в артельной работе. Не быть соглядатаем, а потрудиться с ними на равных, добывая трудами хлеб насущный. Уставать, промерзать, возвращаться в промокшей одежде. Чтобы Катя поджидала его в натопленной избе, ставила перед ним тарелку с горячей ухой, наливала стопку водки.

Втроем вышли наружу. Макарыч прихватил два длинных весла, нагрузился ими, сутуло пошел на берег, где влажно желтел песок, чернел засевший на отмели карбас и море, голубое, белесое, как молоко, дышало, накатывало на песок слюдяные волны прилива.

Кондрата, худой, зябкий, с повисшим носом и нечесаными вихрами, ковылял следом. Хлопьянов старался не наступать на отпечатки их следов, боялся раздавить перламутровую ракушку, серебряный, залипший в песке сучок.

Они приблизились к карбасу. Макарыч кинул через борт звякнувшие весла. Кондрата выдрал из песка осевший якорь, прижимая к груди его лапчатые рога, тяжело поднес к карбасу, кряхтя перевалил через борт.

Рыбаки ухватились за нос лодки, налегли, стараясь сдвинуть ее с мели. Хлопьянов шлепнул ладони на бортовину рядом с багровой мозолистой лапой Макарыча, навалился, чувствуя, как подался киль, начинает двигаться, разрезать песок. Вода под кормой захлюпала, принимая карбас. Хлопьянову казалось, что рыбаки исподволь наблюдают за ним, так ли он, в полную ли силу впрягся в их тяжелую работу.

– Хорош! – сказал Макарыч, надавливая толстой грудью на борт и неуклюже перевалился внутрь карбаса. – Прыгай! – приказал он Хлопьянову. Тот торопливо залез, черпнув голенищем обжигающую холодную воду. Видел, как ловко, по-кавалерийски, запрыгнул через высокий борт Кондрата. Толкались веслами, отпихивались от берега. Ладья, оставив длинный след на песке, закружилась, затанцевала на глубине, отлетая от берега.

«Все это запомнить, понять, – думал Хлопьянов, слыша частые звонкие плески, ловя горячим лицом холодные брызги, вылетавшие из-под весел. – В этом теперь моя жизнь и работа».

Макарыч правил веслами, выгибая их, зажигая на воде стеклянные брошки, закручивая голубые воронки. Кондрата по-птичьи вытягивал шею, уперев клееный сапог в днище, где валялся деревянный черпак и почернелая, пропитанная рыбьим жиром колотушка.

«Все это важно… Черпак… Колотушка… И как он сидит, навалившись боком на борт, небрежно и ловко… Высматривает что-то, зоркий, красивый…» – думал Хлопьянов, любуясь Кондрашей, который здесь, в лодке, среди плещущей воды и впрямь был красив и ловок. Его бледные рыжие вихры, худой кадык, маленькие синие глазки, – все было гармонично, создано для этого холодного моря, надежного грубого карбаса, невидимой в глубине добычи.

Хлопьянов жадно наблюдал и старался запомнить, – и летящую в стороне утку, и синий завиток от весла, и дырку на вязаном свитере Макарыча, – словно все это ему пригодится, он вспомнит об этом в минуту опасности, и этим воспоминанием будет спасен.

107
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru