Пользовательский поиск

Книга Кот в сапогах, модифицированный. Содержание - 60. Все кончается запахом.

Кол-во голосов: 0

— Давайте втроем, — улыбнулся я, вспомнив, как вытаскивал трубу, аналогично засевшую.

Ухватившись сподручнее, мы дернули, и божья голова вырвалась из плена. Володя, сотря пот со лба и став на цыпочки, посмотрел в отверстие, и тут же отскочил, вытаращив глаза и дико вопя:

— Кислота! Кислота!

— Серная, серная, — добавил из отверстия ядовитый женский голос.

Мы увидели, как лицо Володи чернеет и покрывается волдырями.

С трудом преодолев оцепенение, я потащил его в ванную.

58. Такое могла придумать лишь Надежда.

Володе в лицо плеснули не концентрированной серной кислотой, а обычной газированной пепси-колой. Это наше богатое воображение, поощренное услышанными словами и воплем, увидело, как оно чернеет и покрывается волдырями кислотного ожога. Установив, что обмишурились, мы с Вовой и Натальей посадили психически пострадавшего за столик, уставленный бутылками вина, вернулись к проделанному отверстию и увидели, что оно закрыто сверху стальным листом.

То, что отверстие заделано стальным листом, увидели мы с Вовой. Наталья же увидела початую упаковку женских тампонов, лежавшую под отверстием. Через два часа она тихо умерла — ее отравили.

Яд был в тампоне. Такое могла придумать только Надежда, полжизни отдавшая прокладкам. Сон, в котором я видел Наталью мраморно-безжизненной, ее стараниями сбылся.

59. Как это сделать?

Наталья лежала на белой простыне, лежала как живая. Обманутый глазами, я раз за разом бросался щупать ей пульс, прикладывал ко рту зеркальце, но каждый раз понимал, что случилось непоправимое, и я остался на белом свете один — сердце любимой не билось, она не дышала. Потом я сидел у постели и плакал. Восемнадцатилетняя непорочная девушка лежала передо мной мертвая, и мир мертвых казался мне раем, ибо в нем пребывала она.

Подошли Вова с Володей.

— Закрыл бы ей глаза, — сказал Вова.

— Нет! — встрепенулся я. — Глаза закрывают мертвым, а она, видишь, живая.

— Как живая… — уточнил Володя, и они ушли.

В шестой раз воспользовавшись зеркальцем, я бросил его в угол (оно разбилось), уселся под кроватью и неожиданно вспомнил сон, в котором видел Наталью мраморно-безжизненной.

Я вспомнил его подробность, ускользнувшую в первом осознании.

Вот она, эта подробность:

…завороженный, я иду к Наталье, иду, чтобы стать таким же. Я знаю — как только я стану мраморно-безжизненным, души наши соединятся в одну, и счастья в мире, хоть не намного, но станет больше.

На мертвом небе одной звездочкой станет больше…

* * *

Из книг мне было известно, что подсознание (именно оно владеет нашими снами) всеми своими возможностями пытается помочь своему вместилищу принять правильное решение. Оно что-то выпячивает, раз за разом ставит одну и ту же пластинку (так называемые «успокаивающие» сны), а что-то навсегда или до поры до времени скрывает. И вот, мое подсознание, допустило утечку засекреченной ранее информации, допустило, чтобы я понял, что пора сматывать удочки и догонять Наталью. И себя самого. Самого себя, все понявшего…

Да, подсознание предлагает мне приблизиться к ней! Наталья была смыслом моей жизни, и жить без нее, жить безжизненно, нет смысла.

— Но как уйти? — задумался я, убежденный собой и подспудным знанием. — Удавиться? Закружиться на веревке с вывалившимся языком, синим и распухшим, закружиться перед ней, почти живой, перед Вовой и Володей, молча напивающимися?

Нет. Пошло и противно. Когда труп придет в кондицию, придет Надежда и скажет слугам, брезгливо указав на мою остывшую ипостась:

— Уберите это!

Резать вены в ванной?

Тоже нет. В ванной режут вены женщины-истерички (терпеть их не могу) и брошенные мужчинки. Наталья бы это не одобрила.

Так как же? А может, как она?! Без лишних телодвижений и боли — ее и без того океан. Да, я уйду к ней с помощью тампона. Лягу рядом и умру, и мы будем лежать, как живые. Смерть осенит нас, и мы пойдем по вечности, взявшись за руки, плечо к плечу. А они — Надежда с ее подельниками — пусть смотрят. Это их тронет, и Володю с Вовой, может быть, выпустят.

Но как это сделать? Лечь рядом с любимой и сунуть тампон в задницу? Наверху умрут со смеху, потом станут состязаться в остроумии. Кто-то непременно вспомнит «Криминальное чтиво», в котором участник войны во Вьетнаме, будучи военнопленным, много лет прятал от тюремщиков фамильные часы, чтобы передать их сыну, прятал в своей заднице, а потом и в заднице друга. Кто-то назовет педиком. Кто-то скажет, что тампон для меня надо было посыпать красным перцем, и все взорвутся от смеха. Нет!

Сунуть в рот? Не лучше — зрители захлопают в ладоши — лучшей темы для уничижения найти трудно.

Может вымочить их в воде и выпить ее? Так и сделаю. Не получится — придумаю что-нибудь другое».

Приняв решение, я пошел к Эдгару-Эдичке. — он лежал в углу комнаты, неотрывно глядя на тело Натальи.

— Я решил уйти к ней, — сказал я, присев перед ним и погладив. — Ты как на это смотришь?

Эдичка посмотрел одобрительно. То есть на секунду прикрыл оба глаза.

— Когда освободишься, сделай что-нибудь с ними, хорошо?

— Разумеется, — ответил он движением усов.

— Жизни только не лишай, лучше как граф Монтекристо, ладно?

Кот не ответил. Мне показалось — он давно решил, что делать с людьми, убившими обожаемую им девушку.

— Эдгар-Эдичка… — произнес я, унесшись в прошлое и увидев первую нашу встречу с Натальей. — Не забывай, как мы тебя звали. Первое имя дал я, второе — она. В них мы будем жить с тобой. Когда же придет твой черед, беги сразу к нам, мы будем ждать.

Кот посмотрел пристально, побуждая действовать, но не каркать, и я, погладив его на прощание, направился к Вове с Володей.

60. Все кончается запахом.

Вова с Володей сидели, осовевшие, и смотрели на «Белую лошадь», вчистую лишившуюся хмельной своей крови. Володя, уступив мне кресло, пошел за новой бутылкой и стулом. Вернувшись, сел, налил всем. Я выпил (мы не чокались), посидел, глядя в столешницу.

— Что будем делать? — спросил Вова.

— Я за ней сейчас пойду, — ответил я, застенчиво посмотрев. — А вас потом, может быть, выпустят.

— Вряд ли… — покачал головой Володя. — Хотя посмотрим. Бог ведь не фраер, он все видит…

Я прикрыл глаза и увидел, как мы с Наташей обручаемся. «Обручается раб Божий Евгений рабе Божьей Наталье. Обручается раба Божья Наталья рабу Божьему Евгению». Мне надевают золотое кольцо, ей серебряное.

— Я мечтал с ней обвенчаться, — раскрыл я глаза. — Дважды в Загсе регистрировался, и ничего хорошего не выходило, одна нервотрепка — с первой женой и тещей даже мозгами телячьими, правда жаренными, бросались, представляешь?

— Представляю, — заморгал Вова.

— Давайте я вас обвенчаю? Вова поможет? — заморгал Володя. — Я до школы милиции диаконом в районе был, все знаю, даже участвовал.

Я подумал, что венчание с мертвой невестой — это святотатство.

— Не, потом, когда умрешь, обвенчаю, — чистосердечно прочитал мои мысли бывший диакон.

— Может, останешься? — жалостливо посмотрел Вова. — Найдут нас когда-нибудь, а баб в Москве много, даже таких принцесс.

— Нет. Не могу. Я и представить не могу, как жить без нее. Сам посуди, как жить, если внутри все умерло? Прикинь, что у тебя внутри дупло, пустое и черное, и глаза из него смотрят?

— Я бы не стал из-за бабы грех на душу брать… — покачал головой Володя. — Даже из-за такой клевой.

— У него баба — собаки со страху лают, — сказал мне Вова, указав подбородком на товарища. — А ты, конечно, зря суетишься. Тебе просто на нее, мертвую, больно смотреть. А это легко исправить — мы сейчас завернем ее в чистую простыню, отнесем в сени, ковер сверху бросим, и ее как бы не будет. Клянусь, часу не пройдет, как тебе расхочется руки на себя накладывать из-за чего-то там под ковром…

54
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru