Пользовательский поиск

Книга Кот в сапогах, модифицированный. Содержание - 43. Мрачные размышления.

Кол-во голосов: 0

43. Мрачные размышления.

Эдгара-Эдички долго не было. Устав ждать, я поразмыслил и пришел к мнению, что надо ползти за ним, но никак не мог решиться на этот товарищеский шаг.

Эти крысы… Если они кидаются на вас, то плохи у них дела. А если дела у них плохи, то у человека, вступившего в их владения, они без сомнения, пойдут еще хуже. А почему эта дура голохвостая на меня кинулась?

Ответ прост — либо из нее специально сделали людоеда, «управляемого» людоеда, либо люди Надежды перекрыли все выходы из подземелья, и крысы Блада, отрезанные от цинков с мясом, а также мусоропроводов, продовольственных складов и кухонь, голодают так, что вынуждены бросаться на людей.

Бедный Эдгар! А если он наткнулся на хорошо организованную шайку хронически недоедающих крыс? И они его задрали? Господи, тогда я остался один! Один в этом подземелье! Да бог с ним, с одиночеством — все равно помирать. Эдичку жалко. Друг ведь был, можно сказать, товарищ или даже приемный сын.

Не напрягая воображения, я увидел съеденного Эдгара. Он был похож на кота, летально пострадавшего от перехода улицы в неположенном месте.

Тоненькие ребрышки… Не серые, правда, ребрышки, покрытые фрагментами ссохшейся шкуры, как у давней жертвы дорожно-транспортного происшествия, а розовые, только-только обглоданные.

Кажущийся неестественно длинным и тонким хвост. Позвонки, позвонки, позвонки, на последнем — кисточка…

Крошечный кошачий череп с кровавыми глазницами…

— Нет, это уже слишком. Сейчас заплачу.

Однако слезы сострадания не увлажнили моих глаз. Их не было, но не оттого, что я не сентиментален, а потому что твердо знал — ни черта с ним не случится. Подумаешь, табун голодных крыс! Да он, форменная гроза и ночной кошмар бультерьеров, их в строй поставит.

Я увидел его в полевой форме «Черной альфы» — секретного подразделения внешней биологической разведки. Эдгар важно движется на задних лапах вдоль строя. Убедившись что воротнички «п…дюков» (так уничижительно он называет пасюков) безукоризненно чисты, зычно командует:

— На первый-второй-третий рассчитайсь!

— Первый, второй, третий, первый, второй, третий, — одна за другой пищат бравые крысы, пряча в глазах обезличивающий страх.

— Молодцы! — говорит Эдгар, — Слушай мою команду! Каждый первый марш на стрельбище, каждый второй — в класс диверсионной подготовки, каждый третий — на кухню, из вас сегодня рагу. Разойдись!

* * *

Прошло еще время — час, два — не знаю, и мысли мои вновь сделались драматическими. Я, вплотную приблизившийся к грани, за которой скребло клешнями тихое помешательство, я, ощущая уже его запах, влекущий и отталкивающий, видел в воображении Эдичку, попавшего в капкан, поставленный фон Бладом.

…Две передние лапы, лапы в сапогах, намертво схвачены безжалостными зубчатыми дугами.

Время от времени, погружаясь в беспамятство от пронизывающей боли, он пытается их отгрызть.

Зачем он это делает?!

Он это делает, чтобы приползти ко мне.

И умереть рядом.

Умереть рядом с другом, рядом с верным хозяином.

Но нет, лап отгрызть не достало сил — крепки кошачьи кости. И вот, он умирает, умирает, последними квантами сознания воображая меня с Натальей.

…Мы идем с ней, обнявшись. Она звонко смеется, целует, опрокидывает в придорожную траву… Нацеловавшись вволю, спрашивает, недоуменно оглядываясь:

— А где Эдичка? Где Эдичка, мой любимый котик?

— Он погиб, — говорю я, отворачиваясь, чтобы подруга не увидела навернувшихся слез.

Как я был к нему несправедлив, прежде всего, из зависти к его предприимчивости, уму, самодостаточности! А теперь он погиб, погиб при исполнении своего домашнеживотного долга!

* * *

Чтобы не мучить себя бесплодным состраданием, я задвинул образ Эдгара подальше в подсознание и вернулся к беспросветной действительности. Полежав во мраке, сунул голову в люк, послушал.

Тихо…

Попытался сообразить, сколько времени нахожусь в заточении. С 14-30-ти — это точно. Но какого дня? Вчерашнего? Позавчерашнего? Нет, вчерашнего — после двух дней голодания сильно есть уже не хочется… А мне хочется. Да так, что съел бы полдюжины крыс…

Улегся, сглотнув слюну. Чтобы не думать о еде, об участи, стал вспоминать прошлую свою жизнь. Вспомнил ее свет. Вспомнил голубые и черные горы, вспомнил цветники под ледниками, форель на крючке и черные свои обмороженные ступни, вспомнил проходчиков, шебутных и гордых — во, ребята! Да, вот бы сейчас заснуть и проснуться утром в прозрачной от солнца палатке. Съесть тазик макарон по-флотски, и в маршрут на ледяную гору… Забраться на самый верх, а часа в три сесть у родника в первобытную зелень, сесть усталым до безразличия, сесть, достать фляжку с крепким чаем, банку сгущенного молока, обломанную краюху черствого хлеба, пару кусочков сахара и съесть все это, поглядывая на горы и голубое небо… И потом опять уйти в скалы и до темноты бегать от обнажения к обнажению, набивая рюкзак все новыми и новыми образцами и пробами… В горах, тайге, пустыне все ненормально. Ненормально красиво, ненормально остро, ненормально врезается в жизнь и память. И люди там ненормально закрученные. А другие в горах случайны. Они здесь, внизу, в городе. Как отец, как братья. В комфорте, рядом с деньгами и развлечениями, больницами и концертными залами… Они в городах, потому что в них есть этажи и ступеньки и при желании всегда можно взобраться не выше себя, как в горах, а выше точно такого же человека. Взобраться и, взирая на оставшихся внизу, ощущать себя значимым… Эти города… Всё в них душевнобольное, вымученное, искусственное, все придуманное. Изобретенное. Даже кошки».

Я вспомнил первую встречу с Эдгаром в электричке. Теодору с памперсом. Поход в кошачий магазин. Наталью…

Да, сказки не получилось. Кот не смог съесть Людоеда.

А Людоед съел Карабаса. Съел меня. И сейчас я у него в желудке. Лежу, неспешно перевариваемый мраком.

Я засмеялся — надо же, до чего дошел там, наверху от убожества жизни! За котом пошел, как за Наполеоном, Карабасом назвался.

Идиот…

А впрочем, это как посмотреть.

Классным специалистом стал — ноль прибытку.

Кандидатом наук сделался — тоже шиш с маслом.

Дюжину романов с романтикой сочинил — два шиша.

А назвался с дуру маркизом Карабасом — сразу успех и виды на благополучие. Катался бы всю жизнь как сыр в масле, если бы не эти бабы.

Вот эти женщины! И что во мне такого? Как увидят — так сразу в глазах охотничий блеск. И все Адели, да Надежды, Адели и Надежды. Все одним лыком шиты. Жадные, нервнобольные, ограниченные.

Нет, я все же дурак. Если бы согласился на Адель, сидел бы сейчас не здесь, а в Арбатском военном округе. Ну, не сидел бы, а посидел с полгода, потому что в другого бы с жадности влюбилась. Но ведь посидел бы, отметился, поставил в биографии галочку? Что, плохо на Арбате посидеть? Там у них девушки в форме…

А Надежда? Чем была плоха? Ну, есть пара-другая бзыков. Так это нормально, тем более, главное предназначение любого мужчины — это неусыпное выбивание из любимой женщины всяческой дури. Ну, не выбивание — это грубо, а выдавливание ее по капельке. Выдавливание с закрытыми глазами, ибо с открытыми глазами не получится — руки опустятся после первых трех лет.

Да, выдавливание. Не холит, не лелеет, не кормит вкусно — выдавливай, ладошкой так, сверху вниз по обнаженной кожице, ладошкой выдавливай. С маменькой своей каждые полчаса прохаживается по поводу низкой твоей социальной значимости — выдавливай ладошкой сверху вниз ладошкой. Поздно от любовника приходит, да вся, довольная, как миллион долларов — выдавливай, предварительно, конечно, с мылом помыв, да с мочалкой.

Ну да, выдавишь из них… Они выдавят, выжмут, разымут на молекулы. Ну их к бесу. Здесь лучше. Поймал, крыску, поел, кровушки попил, остатки под люк для приманки — и спать. Чем не жизнь? Да и Судьба есть на свете. Выручит, в последний момент, точно выручит, посмотрю еще на солнышко.

41
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru