Пользовательский поиск

Книга Как я таким стал, или Шизоэпиэкзистенция. Страница 22

Кол-во голосов: 0

Стекла для ламп – ценная вещь. В переходах с места на место их носят за спиной на перевязи.

01.02.82. Карелия. Уукса. Кительская шахта. Ночью полезли с Надей в горячую еще баню, в форточку, хотя, как позже выяснилось, дверь была открыта. Разделись – и в парную. В ней на верхней полке спал в тулупе пьяный банщик.

Мир – это гармония гармонии и дисгармонии. Гегель.

22.01.82. Я не стремлюсь к вершинам. В маршрутах, взобравшись на пик, редко шел на самую верхушку. Вершина мне не нужна. Я не хочу ничего попирать. Я хочу быть добрым. А быть добрым можно лишь ничего не делая.

Днем, катаясь на лыжах, увидел березу и сосну. Они стояли бок об бок, как супружеская пара. Ветви-руки, когда-то тянувшиеся друг к другу, засохли и обломились, но с жадностью продолжают тянуться к миру внешние ветви.

11.01.85. Звонила Надежда, спрашивала, не передумал ли я возобновить семейную жизнь. Мать (моя) ей звонила и сказала, что поздно прихожу. Не знаю, что и делать. Жалко. Но знаю, что, в конце концов, приму. Ради сына. Странно, я так хотел ее возращения. Как все переменилось! Теперь она мучается – мне живется лучше, чем ей. Любви нет, дружбы нет, правды нет. Есть жадность.

Я бы отказался стереть душевные раны. Исчезнут эти раны, исчезнет и она, тогдашняя – часть моей жизни.

У Тамары чудный голос с хрипотцой, нежное лицо. Она из люберов. Матерится. На восемнадцать лет младше. Нравится так, что таю.

19.01.85. Тамара меня поцеловала. Завтра зовет к себе. Счастлив.

19.01.85. 11-00. Позвонила Надя. Приезжает в следующее воскресенье с Александром.

* * *

День проходит как сон. Я знаю, что проснусь от яви, и будут они. Будем мы.

* * *

28

* * *

Пишу пьяный.

Набрался...

С утра взяла тоска, не с утра, с ночи – в четыре приснилась Полина. Мы с ней были не разлей вода. Учил чистить картошку, шить нитками, понимать живопись. Сочинял сказки – они в Интернете, почитайте – вам таких и близко не сочиняли, потому что такого отца у вас не было.

А теперь она чужая...

Лежал до пяти, пока не вспомнил, что в холодильнике есть, взял вчера не одну, три – попалось хорошее вино. И набрался. А что пьяному с утра делать? Только писать. Я часто нетрезвый пишу. У нас корифей был в отечественной геологии. Всемирно известный. Так он такие книжки с отчетами писал, что Сталинские и Госпремии, как из чайника лились. Почему из чайника? Да потому, что этот корифей для изготовления научного шедевра запирался в избе (если был на полевых работах) или квартире с пятилитровым чайником спирта без всякой там закуски и писал. На особые шедевры чайника, конечно, не хватало, и ему меняли через форточку, и опять без всякого сала. Я попробовал, когда диссертацию писал – знаете, получилось! Двадцать листов в тумане настучал, потом один узбек из них докторскую сделал. Если не верите, спросите, он скажет, честный он...

Вернемся, однако, к баранам, тем более, протрезвел чуть-чуть. Сейчас такое напишу...

Не знаю, что был бы я без золота, без всего того, что с ним связалось. Оно – подкладка моей жизни. Невидимая никому несносная подкладка – жизнь почти стерлась, как брюки в промежности, а она, блестит, как новая, и греет, греет, греет.

...Это случилось в семьдесят восьмом, во второй половине дня – как вспомню, так адреналин прет, куда против него алкоголю! Скоро закончив картирование дальнего участка, спустился в долину и сел обедать на зеленой лужайке у ручья, по-детски беззаботно пускавшего пузыри в своих высоких бережках – "Буль-буль. Буль-буль-буль". Два часа назад я видел его под перевалом – рыча и брызжа слюной, он вырывался из-под ледника, вырывался и, увлекая за собой камни, зверем бросался вниз. Теперь он успокоился. На время. Пока добежит до Ягноба, рычать ему и рычать.

Обед состоял из банки кильки в томатном соусе – глаза бы ее не видели – увесистой краюхи замечательного хлеба, выпеченного утром на разведочной пекарне, и фляжки сладкого крепкого чая. Пока ел, вылезли сурки. Ветер дул ко мне, и один из них, цветом червонного золота, толстый, зад шлейфом волочится, свалился со склона чуть ли не к моим ногам и принялся щипать траву, время от времени пристально поглядывая. Я знал, что сурки не боятся неподвижного, и наблюдал картину, неспешно попивая сладкий чифирок. Когда расстояние между нами сократилось метров до пяти, во мне проснулся охотник.

Он прыгнул на животное вепрем, и если бы не килька, краюха хлеб и пол-литра чая под завязку, тому бы не поздоровилось, не помогли бы и лошадиные зубы, и волчьи когти. А с ними (килькой и т.д.) прекрасное жаркое, три бутылки целебного жира и треть меховой шапки успели отпрянуть и скрыться в ближайшей норе. Однако охотник не захотел смириться с неудачей. Забыв об усталости, он схватил молоток и принялся разрывать сурчину, хотя хорошо знал, чем это предприятие закончится – вскрыв нору метра на три, он обессилит, пошлет сурка к сурочьей матери и, ополоснувшись в ручье, потащит рюкзак с пробами и образцами – килограммов двадцать, обедать ведь сел, чтобы хоть как-то его облегчить, – потащит в лагерь, до которого три километра вниз по долине и потом еще восемьсот потных, совершенно ишачьих метров прямо в лоб. Однако судьба вознаграждает безумство, вознаградила и на сей раз: на третьем метре охотник наткнулся на свое червонное золото.

Это была золотая скифская бляха в полкило, не меньше. Она сидела в стенке норы, как инопланетный голыш.

Воровато оглянувшись (хотя доподлинно знал, что до ближайшего человека, радиста Миши Мясогутова, спящего в своей рубке на краю лагеря после пяти флаконов зеленого зубного эликсира, три с половиной километра по прямой), я вступил во владение сокровищем. Рассмотрел. Это было что-то абстрактное. Доисторический модерн типа "Черного квадрата". Крест? Да, крест, составленный из стилизованных лошадиных голов. Или волчьих. Впрочем, какая разница. Главное, похоже, этот крест поставил крест на маршрутах подо льдами, на обедах у беззаботно булькающих ручейков, на Надежде, по родному отцу Шевченко, без ума влюбившейся в соплеменника Мишку, моего студента-хохленка.

А теперь все! Конец Надежде. Сбылась мечта идиота! Эта бляха точно из клада. Он зарыт где-то выше по склону. И его размыло несколько сотен лет назад. Надо посмотреть, нет ли где еще таких голышей.

* * *

Клад, 1) спрятанные, чаще всего зарытые в землю, вещи, представляющие ценность для владельца. К. известны повсеместно и обычно являются важными историческими источниками. Древнейшие К., относящиеся к неолиту и энеолиту, содержат каменные орудия и оружие. От эпохи бронзы сохранились К. боевого и парадного оружия, топоров, серпов, слитков меди, украшений и т.п. В более поздних К. содержатся главным образом различные драгоценные вещи и монеты. Нанесение на карты мест находок К. позволяет проследить распространение поселений и направление торговых путей. Наибольшее количество К. зарывалось во время народных бедствий, крупных исторических событий. Так, множество древнерусских К. связано с монголо-татарским нашествием 13 в.; обилие К. русских монет 17 в. (обычно в глиняных сосудах – кубышках) обусловлено бурными событиями этого века – войнами и народными восстаниями. 2) В праве – зарытые в земле или скрытые иным способом деньги или ценные предметы, собственник которых не может быть установлен или в силу закона утратил на них право. По действующему в СССР законодательству, К. считается собственностью государства. К. являются не всякие ценности, а лишь те, которые были скрыты умышленно, по воле бывшего владельца. Этим К. отличается от находки имущества, владение которым утрачено помимо воли владельца. Обнаруживший К. должен сдать его финансовым органам; он вправе получить вознаграждение в размере 25% стоимости сданных ценностей, если обнаружение К. не явилось результатом раскопок или поисков, входивших в круг его служебных обязанностей. Присвоение К. считается уголовным преступлением.

22

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.ru