Пользовательский поиск

Книга Как я таким стал, или Шизоэпиэкзистенция. Содержание - 11

Кол-во голосов: 0

11

В синем небе

Тающий дым.

Одиноко вдали исчезающий дым,

Ты кого мне напомнил?

Меня самого?

Исикава Такубоку.

Так как же я стал таким?

...Несколько месяцев назад я познакомился с Ириной. Дизайнер, среднего роста, сильная на вид, хотя признаков силы даже при пристальном рассмотрении в ней не наблюдалось – стройные ножки, красивые руки, осиная талия, небольшая грудь могли принадлежать лишь нежной особе. Собранный вид ей придавали уверенная плавность движений, гордая постановка головы и решительный голос. Она долгое время ездила по зарубежным курортам, будучи то ли солисткой, то ли менеджером небольшой вокально-инструментальной группы. Мы встречались по субботам или воскресениям и проводили в постели несколько часов; в сексе ей не было равных, и я подозревал, что работала она по злачным местам не только по музыкальной части (кстати, ни разу не удалось уговорить ее остаться на ночь). Конечно, мне это было безразлично – в моем возрасте и при моих жизненных итогах презирается лишь твердая в чем либо убежденность. Но не в этом дело. Ира мне нравилась, я дорожил ее визитами, но... но скупился... А удержать приятную женщину без походов в кафе, рестораны, кегельбаны невозможно.

Эта скупость... Я могу подолгу ходить по магазинам, выискивая дешевые продукты, я, совершенно обеспеченный, экономлю на еде, одежде и коплю гроши, хотя в моей жизни не было ни одного случая, чтобы я как-то использовал скопленное. И не только я такой. Юрий, мой бывший сослуживец, зарабатывает десять тысяч долларов в месяц и не может удержаться, чтобы не поднять на улице копеечную монетку. Подобрав пятикопеечную, он расцветает и, воровато оглянувшись, прячет ее в карман. Я такой мелочью брезгую, и, потому, когда мы с ним прогуливаемся, указываю ему на смачно блестящие монетки, и он их поднимает. А Ольга, тоже бывшая коллега? Однажды, за обеденным чаем, она без тени улыбки рассказала, что, как-то раз, около месяца ее ум занимала проблема утилизации банановых корок.

– Выкидывать жалко, такие смачные на вид. И что я только с ними не делала! Варенье варила, пюре, в суп понемногу добавляла, в компот – все не то, все никуда!

Понимая, что эта алчность (скупость, бережливость) вовсе не постыдный порок, а психическая болезнь, после разрыва с Ириной я обратился к Фрейду – у меня несколько его книг – и, полистав их, узнал, что скупость и алчность, а также щедрость, их оборотная сторона – есть следствие определенного типа развития человека в младенчестве. Более убедительным для меня показалось утверждение, что скупость и алчность – обычный продукт неуверенности человека в завтрашнем дне, и я задумался. Когда же я потерял неуверенность в завтрашнем дне, когда стал скупым?

Когда узнал, что папа Олег мне не отец, и засомневался в том, что моя мать – это моя мать!

Это определенно. После этого скупость, дочь неуверенности, и вошла в меня. В чем она выражалась? Я копил монетки и хранил их в нашем садике, в жестяной коробочке из-под леденцов, закопанной меж помидорных кустов, которые посадил по своему разумению, потому что в краях моего детства томаты – повсеместно вырастающий сорняк, и мне было жаль, что такая полезная вещь пропадает попусту (сажать, строить и прокладывать – три мои мании). Чтобы клад прирастал, я выискивал монетки на улице, утаивал от матери сдачу, экономил на школьных завтраках и сдавал бутылки. Я выкапывал сокровище чуть ли не ежедневно, и считал, и рассматривал деньги, и мне приятно было это делать.

Но может быть, я не прав и неуверенность в завтрашнем дне тут не причем? Я ведь вырос в доме мамы Марии, в котором на счету был каждый кусочек сахара, что сахара – хлеба! В доме, в котором хлебные корки высушивались и долгие годы хранились в насквозь пропыленных мешках, сшитых из истлевших простыней?

Нет, дело не в том, что поголодавшая и поскитавшаяся мама-Мария собирала корки. Мама Лена, много повидавшая с родителями, никогда не скупилась, а вот моя дочь, хотя и живет в богатом доме, тоже копит, и не рублевые монетки, а купюры, вплоть до пятисотрублевых. И копить она принялась вскоре после распада нашей семьи, точнее, после того, как узнала от бабушки, что у мамы от дяди Вадима родится мальчик, которого они будут любить всей семьей. Мальчик не родился до сих пор, но Полина продолжает копить и все переводит на деньги. И бабушка использует эту ее страсть в педагогических целях, а именно за каждую пятерку платит внучке 5 (пять) рублей, а за пятерку по английскому 10 (десять).

А Юрий? Когда он увлекся копеечками? Их у него серебряное море – доверху заполненный ящик письменного стола из красного дерева. Он их стал собирать после того, как его двоюродный брат (и лучший друг) спрыгнул с балкона третьего этажа, и он почувствовал, что это нечто, толкнувшее брата в смерть, маячит и на его жизненном пути.

* * *

Клад – это потенция, спрятанная в земле. Это нечто, противоположное закопанному трупу. Это нечто, противоположное Смерти.

* * *

09.11.74. Кумарх. 23-30. Лежу в своей землянке, слушаю оркестр Поля Мориа. Все ушло и забылось. Это – счастье? Ничего не хотеть, ничего не иметь, ничего не делать, а просто отдаться музыке, просто слушать?

В поисковом отряде канавщики перессорились из-за сахара – двое бывших зеков насыпают в кружки столько, что и чай налить некуда – и решили не выставлять его на стол, а выдать весь в личный забор. Теперь все хотят с пробными мешочками, прикрепленными к поясам – в них сахар.

* * *

Перед сном достал мишку, коробку с туфельками, духи. Запах, ее запах, овладел квартирой и унес меня к ней.

* * *

Сначала пришла девочка. Люба. Спрятав глаза, взяла мишку. Села на пол, стала играть. Я принялся ждать. Задумавшись, что происходит, вспомнил, как Гаутама стал Буддой: «Его благословила всепронизывающая природа истины, открывшейся Буддам прошлого, настоящего и будущего, и он сконденсировал свою совершенную мудрость в форму белой женщины-Будды, и когда она соединилась с ним, их мужские и женские энергии, как и все существующие противоположности, слились в единое совершенство». Вот что со мной происходит – я ухожу в себя, ухожу в нирвану. И соединяюсь в ней с идеалами женщины, дочери, соединяюсь в попытке уйти, полностью уйти из мира, в котором мне не нашлось места. Не нашлось, потому что я не должен был родиться.

– Ты почему задумался? – услышал я голос Любы – она стояла, склонив голову набок, чертики в глазах. Мишка лежал позади нее на ковре.

– Потому что я – человек. А люди иногда думают. Ты на меня сердишься?

– Да.

– А мама? – спросил я, хотя уже знал, что Софья ей не мать.

Они – символы любимой и любящей женщины, любимой и любящей дочери.

– Она от этого заболела, и ее положили в больницу.

Потрясенный, я чуть было не проснулся.

– Но ее уже выписали... – заплясали чертики.

– Где она сейчас?

– Здесь...

Софья вошла. В купленных мною туфельках. И колготках с лайкрой. Духи были моими. На лице все читалось. Она стала ближе. Из-за меня попасть в больницу!

Я встал, подошел, обнял. Она прижалась, заплакала. Горячее тело чувствовалось родным. Моим. Тушь потекла.

Сейчас туши не текут.

Текут.

Девочка смотрела. Я понял – всегда кто-то должен смотреть. На вас с женщиной. На вас с ребенком. Должно смотреть Око.

Выплакалась. Посмотрела счастливо:

– Сейчас я приведу себя в порядок, и мы поедем в город, да?

– В парк, в парк! – захлопала в ладони Люба.

...Мы были везде и идем уже просто так. Я иду, обнимая Софью. Наши тела слились. Руку мою крепко держит Люба. Я чувствую – она хочет на шею. Она хочет, чтобы я провез ее хотя бы до того фонтана. Она знает, от Полины знает, как сладко сидеть на плечах отца. Она хочет, чтобы ей стало так же хорошо, как маме.

19
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru