Пользовательский поиск

Книга Как я таким стал, или Шизоэпиэкзистенция. Содержание - 4

Кол-во голосов: 0

4

Ветку азалии белой

Ты сломала

В моем саду.

Чуть-чуть светил

Тонкий серп луны.

Исикава Такубоку.

...Когда приходила сестра Лена – это было раз в вечность, – я терялся. Она бросалась ко мне, обнимала, целовала, поговорив на повышенных тонах с мамой Марией, хватала за руку, уводила в студенческую столовую пединститута, располагавшегося неподалеку, и кормила серыми котлетами с гарниром из противной перловки (это после домашних пирожков), спрашивая, не обижает ли меня мама, как я уживаюсь с Андреем и тому подобное.

Я съеживался, терялся, не смотрел в глаза, что-то отвечал, глотал котлеты и скользкую шрапнель (так отец Иосиф называл перловку) и хотел лишь одного – скорее вернуться к маме и Андрею, скорее оказаться в понятном своем бездумном мире.

Однажды она пришла, и этот бездумный мир развалился, и мое возбужденное сознание, обозреваемое Оком, заметалось меж его обломков.

Лена пришла, села передо мной на корточки и, счастливо улыбаясь, сказала, что она – моя мама.

С этих ее слов начались слова. До этого мир был бессловесным, по крайней мере, слова в нем мало значили – они не изменяли мира – и потому не запоминались. Испуганный, я обратился к маме Марии. Она стояла непроницаемая, стояла, плотно сжав губы.

– А как же Андрей? – с ужасом я посмотрел на все еще сестру. – Он мне не брат?!

– Нет. Он твой дядя.

– А как же папа?

– У тебя другой папа. Его зовут Олег. Ты видел его на свадьбе.

Единый мир, в котором я был молекулой, распался. Распался Эдем. То, что его скрепляло, исчезло. Меня накормили яблоком познания, и я стал человеком. Но не это яблоко отравило меня.

* * *

...Зимой я жил с новыми родителями, а летом, когда они уезжали на полевые работы, возвращался к бабушке. Иногда меня брали в горы, на геологоразведку, и мы долго ехали с мамой Леной по глубоким ущельям, ехали в кузове грузовика, полном разных людей, ехали в кузове грузовика, так спешившего, что люди писали на ходу через задний борт.

Кроме этого я помню, как мыл полы в землянке, в которой мы жили, и первые слезы беспомощности. Меня привезли в горы, и через день мама с отцом ушли на работу; оставшись один, я подошел к доброму человеку, курившему на завалинке, и стал спрашивать, куда это уходят мои родители. Человек сказал, что они лазают на высокие и опасные горы, потом опускаются в глубокую, темную шахту и работают там до изнеможения. И потому мне надо им помогать.

Впечатленный, я пошел в землянку, постоял посередине и придумал мыть полы. Способ, которым пользовалась мама, показался мне излишне трудоемким и, решив его усовершенствовать, я вылил воду из ведра на пол. И скоро понял, что к приходу родителей поместить воду обратно в ведро совершенно невозможно. Когда пришла мама Лена, я, весь мокрый, возил тряпкой по полу, слезы, лившиеся из глаз, сводили всю мою работу на нет.

Папа Олег меня терпел. Сейчас, прожив жизнь и много на веку увидев, я стараюсь быть благодарным ему, узнавшему о моем статуте лишь через год после женитьбы.

Он многое мне дал. Он не пил, не курил, не развлекался, как все. Он всегда и везде работал. Учил английский, смотрел в микроскоп, читал научные книги, писал статьи и диссертацию. Как-то он сказал – после того, как мать попросила уделять мне время, – что каждый человек должен вести дневники, сам обрезать себе ногти, читать Маяковского, Ильфа-Петрова и другие нужные книги. И что говорить "Будьте здоровы!" чихнувшему некультурно. Отчим все знал, был сдержан и немногословен.

Несколько раз он говорил, что плохое поведение может привести меня в детский дом. Несколько раз безжалостно бил. Однажды на кухне я хлебнул воды прямо из чайника.

– Что ты делаешь!!! – вскричал он, краснея от злости. – Это негигиенично, через носик можно передать инфекцию!

От обиды я расплакался и, совершенно потерявшийся, отпил вновь. Этот моторный поступок был квалифицирован им как наглый и вызывающий, и лицо мое обожгла пощечина.

Повлиял отчим и на учебу. Долгое время я был завзятым троечником, и все из-за нескольких его слов. Однажды в первом классе, недовольный – он всегда выглядел недовольно-сосредоточенным, он пришел взять меня из школы. Я подбежал к нему, крича:

– Папа, папа, я четверку получил!

И услышал холодно-презрительное:

– Очень плохо. Лично я получал одни пятерки.

Я надолго – класса до шестого – потерял интерес к учебе.

* * *

Впервые я понял, что можно быть плохим и хорошим по определению в доме его матери. С ней жил сын Игорь, единоутробный брат отчима и мой одногодка. Знакомя нас, папа Олег сказал, что Игорь, в отличие от меня, аккуратен, послушен, хорошо учится и прекрасно играет в шахматы. Я предложил умнику сыграть партию и к своему удивлению довольно легко выиграл.

– Все равно он играет лучше, – буркнул отчим, убедившись, что король белых сложил полномочия в силу объективных обстоятельств. Мама не сказала ничего.

Говорят, в этом счастье – быть по определению умным. Долгое время мне пришлось проработать с таким человеком. Удали из него полмозга, он все равно остался бы самым умным, потому что это с детства вставлено в сознание.

Это тягостно понимать. Лучше быть плохим и глупым. То есть иметь комплекс. У меня он есть, и за него я благодарен отчиму. Благодаря ему, я не спился в молодости, как умный Игорь.

Хотя лучше бы мне вставили в сознание, что я хороший человек, и буду им всегда. Буду святым. Или, на худой конец, как вставили Свете, что надо быть богатым, и в этом все счастье. А что мне вставили? Мама Мария – фактически ничего. Мама Лена – необходимость иметь высшее образование и ученую степень.

* * *

Однажды папа Олег сказал, что для развития надо что-нибудь коллекционировать. Например, спичечные этикетки.

– Спичечные этикетки? – удивился я. – Их коллекционируют?!

– Да, и это называется филуменией.

Я стал часами ходить по улицам, высматривая выброшенные коробки. Господи, сколько я прошел километров! Сотни и сотни! Как был настойчив, как целеустремлен и даже фанатичен! Как радовался, найдя иностранную! Когда этикетки стали продавать пачками по 100 штук, занялся марками, собирал "Фауну" и "Флору". По воскресениям ходил на пятачок, менялся, покупал – мама давала трешку или рубль (чтобы не болтался дома). Года через три, ни с того ни с сего, продал все оптом за сорок рублей, и было не жалко.

* * *

Еще я благодарен отчиму за то, что он научил меня вникать в смысл написанного. В старших классах я приносил ему тетради с домашними заданиями, проверив их, он сухо говорил:

– Три ошибки тут и две здесь, – и отсылал прочь.

Однажды я проверял домашнюю работу полдня. Лишь на исходе третьего часа натуральной пытки – несколько раз уходил от него чуть не плача, – выяснилось, что он просчитался, и в сочинение не было указанного числа ошибок. И за это я ему благодарен – тогда я понял, что и боги могут ошибаться.

Мне было восемь лет, когда это случилось. Может быть, если бы не этот случай, все пошло бы иначе. Рано или поздно отчим свыкся бы со мной, этому наверняка поспособствовало бы ожидаемое в семье прибавление. Но это случилось, и мир мой обрушился вновь.

...Папа Олег уехал на свои аспирантские изыскания, беременная сестрой мать осталось в городе. Кто-то шепнул ей (или просто ревновала – скорее всего), что у него полевой роман с лаборанткой. Однажды я спросил, когда приедет папа. Она, странно нервозная, выпалила, что никакой он мне не отец, а чужой человек, и к тому же подлец и негодяй, мечтающий ее со мной, своим пасынком, бросить, и потому я не должен этого человека ни любить, ни уважать. Я растерялся, убежал на улицу, и... увидел его в кабине подъезжавшего к дому Газа-63. Выскочив из кабины, отчим радостный(!), бросился ко мне, протягивая руки.

7
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru