Пользовательский поиск

Книга Флорентийская чародейка. Содержание - 15 У берегов Каспийского моря старухи — картофельные ворожеи…

Кол-во голосов: 0

Как заметил Бирбал, женщины вообще склонны жаловаться на мужчин. «Однако теперь выясняется, — говорил он, — что тяжелее всего и больнее всего они переживают обиды от себе подобных. Причиной, наверное, является то, что они считают мужчин в целом существами ненадежными, склонными к предательству и слабохарактерными, о самих же себе они более высокого мнения и ожидают друг от друга большего понимания, преданности и любви. Похоже, теперь все они в одночасье решили, что глубоко заблуждались». Абул-Фазл не без язвительности добавил, что в свете последних событий неоспоримость замечаний господина и повелителя насчет безобидности сказочек вызывает серьезные сомнения. Все трое — и император, и оба его друга — прекрасно понимали, что женскую свару не удавалось прекратить еще ни одному мужчине. Во Дворец сновидений были срочно вызваны царица-мать Хамида-бану и престарелая Гюльбадан. Они прибыли, пыхтя, пихая друг дружку локтями и переругиваясь. Тут стало окончательно ясно, что ситуация в целом вышла из-под контроля.

Дом Сканды был одним из немногих мест, не охваченных женскими распрями, и однажды Скелетина и Матраска пришли к дворцовому комплексу и попросили аудиенции у императора, уверяя, будто им известно, как погасить вражду. Их отчаянное решение добиться встречи с Акбаром имело серьезную причину. «Нужно немедленно что-то с этим делать, — прошептала Мохини, лежа ночью с Могором, — иначе вот-вот кому-нибудь придет в голову свалить всю вину за происходящее на тебя, и тогда нам конец».

Невиданная дерзость шлюх позабавила императора, к тому же происходившее действительно внушало тревогу. Поэтому он согласился принять их у Несравненного водоема. Нежась на подушках на помосте посередине водоема, Акбар милостиво разрешил им высказать свое мнение.

— О Джаханпана! — произнесла Мохини. — Велите всем женщинам Сикри снять одежду.

От удивления Акбар приподнялся с ложа.

— Всю? — заинтересованно вопросил он.

— Всю, до последней нитки, — серьезно подтвердила Матраска, — включая нижние юбки, носки, даже ленты в волосах. Пускай они походят голышом один день, и тогда все это безобразие прекратится.

— Вам должно быть известно, о прибежище сирых, — сказала Мохини, — что в «веселых домах» все спокойно. Это потому, что у нас, женщин ночи, нет тайн, мы отскребаем и отмываем одна другую, мы точно знаем, у кого на каком месте прыщ или другой изъян. Когда все до одной горожанки походят нагишом и поглядят на себе подобных — старых и молодых, пузатых и тощих, волосатых и гладких, — они посмеются над собою и решат, что глупо видеть врага в ком-то из этих довольно несовершенных coзданий.

— Что касается мужчин, — встряла Матраска, — то вели им на день завязать себе глаза, и сам поступи так же. Не дозволяй ни одному мужчине смотреть в этот день на женщину. Дай женщинам время успокоиться и примириться с самими собой и друг с другом.

«Если ты полагаешь, что я на такое пойду, — провозгласила почтенная Хамида-бану, — это будет означать, что ты и вправду свихнулся от россказней чужестранца». Император смерил ее немигающим взглядом и медленно произнес: «Неподчинение императорскому приказу карается смертью».

В День обнажения небеса были милостивы. Над городом нависли облака и подул легкий ветерок. Мужчины Сикри в этот день не работали, лавки оставались закрытыми, поля — безлюдными, на дверях мастерских ремесленников и художников — решетки. Знатные горожане предпочли остальным занятиям сон. В отсутствие мужчин женская половина населения Сикри имела полную возможность заново убедиться, что их подлинная суть не в заговорах, не во лжи и предательстве; что все они созданы из плоти, кожи и волос и все по-своему несовершенны; что им нечего делить и нечему завидовать и что даже сестрам ничто не мешает жить в мире и согласии друг с другом. После захода солнца женщины снова оделись, мужчины сняли с глаз повязки, и ужин, как после долгого поста, в тот день состоял у всех из фруктов и воды.

С тех пор Дом Сканды стал единственным ночным заведением, получившим право существовать на законном основании — с разрешения самого императора, а обе его хозяйки были удостоены звания советников при Его Величестве. Лишь два обстоятельства омрачили небо над Сикри в тот памятный день. Одно имело отношение к принцу Селиму. Напившись пьяным, он хвастался во всеуслышание, что не подчинился отцовскому приказу и целый день глазел на обнаженных женщин. Услышав об этом, Акбар велел немедленно арестовать его, и не кто иной, как Абул-Фазл придумал для принца наказание в соответствии с проступком. Утром следующего дня его привели в гарем, и там, на открытой площадке, раздели догола, после чего евнухи-мужчины и мускулистые женщины, надзирающие за порядком, отхлестали его прутьями. Затем они кидали в него камешки и комья грязи до тех пор, пока он не взмолился о пощаде. После этого инцидента стало очевидно, что пропойца, пристрастившийся к опиуму, — принц Селим однажды непременно предпримет попытку расквитаться как с Абул-Фазлом, так и со своим отцом — императором Хиндустана.

Другим последствием Дня обнажения стала жестокая простуда престарелой Гюльбадан, от которой она скоропостижно скончалась. Перед смертью она призвала императора и попыталась восстановить репутацию Ханзады-бегум: «Когда твой отец вернулся после долгого изгнания, не кто иной, как Ханзада-бегум взяла на себя заботу о тебе. Твоей матери не было рядом. Не забывай, Ханзада нежно любила тебя. Она покрывала поцелуями твои ручки и ножки, говоря, что ты напоминаешь ей отца. Каковы бы, ни были ее отношения с принцессой Кара-Кёз, тебя она любила — это чистая правда. Плохая сестра, но любящая тетка…» Гюльбадан всегда отличалась точностью в описаниях событий прошлого, но в смертный час мысли ее явно стали путаться. Она то называла Акбара именем его отца — Хумаюн, то, видимо, принимала его за деда, Бабура. В лице Акбара словно все три Великих Могола встали у ложа Гюльбадан, чтобы ее душа могла спокойно отойти в мир иной. Хамида-бану была уверена, что смерть Гюльбадан на ее совести. «Я толкнула ее, — причитала она, — я толкнула ее так сильно, что она едва не упала, а она ведь была старше! Я не относилась к ней с должным почтением, и вот теперь она умерла!» — «Гюльбадан знала, что ты ее любишь, — утешал ее Акбар. — Знала, что ты была ей верным другом». Но царицу-мать его слова не убеждали. «Гюльбадан всегда казалась такой молодой, — стонала она. — Ангел смерти просто ошибся, умереть должна была я, а не она!»

Когда миновали сорок дней траура, Акбар призвал к себе Могора.

— Послушай, — сказал он, — ты не мог бы изложить всю историю покороче? Доведи свой рассказ до конца как можно скорее, только уж постарайся при этом не будоражить женщин.

— О хранитель вселенной! — отвечал Могор с глубоким поклоном. — Я и сам больше всего на свете желаю окончить повествование как можно быстрее, однако, прежде чем привести принцессу Кара-Кёз в объятия турка Аргальи, мне необходимо коснуться военных событий, которые произошли на пространстве между Италией и Хиндустаном, — событий, связанных с тремя великими личностями: узбекским воителем Древоточцем, владыкой Персии шахом Исмаилом из рода Сефевидов и султаном Османом.

— Черт бы побрал всех сказителей! — проворчал Акбар. — Чтоб детей твоих оспа пощипала!

42
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru