Пользовательский поиск

Книга Девочка с персиками. Содержание - ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Кол-во голосов: 0

Фразы мы повторяли по кругу, заканчивая все трехкратным сакральным заклинанием – "еб твою мать, еб твою мать, еб твое мать".

"Солнце взошло ясное" – провозглашал я.

"Солнце взошло ясное" – повторял Гадаски.

"Как пизда красное" – добавлял Ив.

"Хуй вам в жопу, козлы ебаные" – возвещал я.

"Будет сев хороший, заебись сев будет, невъебенный" – продолжал

Гадаски.

"Дождик пройдет ебаный, нассыт в землю-матушку" – подхватывал Ив.

"Я два года поле пахал, говном удобрял, говнецом сырым, говнецом вонючим" – заявлял я.

"Плуг навострял, хуй залуплял" – рецитировал Гадаски.

"Хуй дрочил, серп точил" – вторил ему Ив.

"Хуем трясти – колосья колосить" – завывал я.

"Колосья колосить – хуем дребендеть" – подвывал Гадаски.

"Пизду лизал – правду сказал" – подводил итог Ив.

"Еб твою мать, еб твою мать, еб твою мать" – орали мы в один голос.

И тут включалась музыка.

Но в этот раз музыка не включилась. Кексанул техник. После декламации сакрального текста, который многие в зале поняли без перевода, поскольку в Вене очень много славян – сербов, чехов, поляков, словаков, хорватов, болгар, македонцев и прочих, которым хорошо знакома праславянская языческая терминология, записи танца маленьких лебедей не последовало. Мы переглянулись и начали ползать без музыки. Это продолжалось пару минут. Затем – бум! Чайковский!

Мы спустились вниз, построились в линию и пошли на зал. Народ отхлынул. Я шел по левому флангу, Ив впереди, Гадаски по правому.

– Суки! – услышал я громкий крик, заметив краем глаза, что на правом фланге происходит какая-то потасовка. – Пустите меня! Бля! На хуй! Уроды!

Но я не сбавил генеральского шага, высоко подкидывая яйца в погоне за какими-то визжащими девками. А затем мы отступали назад.

Уже за кулисами я услышал восхищенный рев публики.

– Что там произошло? – спросил я Гадаски, еще не успев отдышаться.

– Пьяный Перверт хотел ударить меня ногой по яйцам!

– Да ты что? Правда?

– Я по-настоящему пересрал… Думал, что мне пиздарики! Он что-то еще орал. Но его удержали.

– Блядь! Я оторву ему яйца! Будет переучиваться не на бас, а на

"il castrato"!

Натянув штаны, я отправился разыскивать Перверта, чтобы дать ему пиздюлей. Вокруг, подогретая пластинка ди-джеев, вовсю колбасилась молодежь. В стороне стоял директор Бургтеатра Бахлер с директором

МАК-а Питером Номером и директором Кунстхалле Матиасом Матом, с испугом наблюдая за происходящим. В самой гуще толпы Преподобный воодушевленно танцевал какую-то девку, тряся головой и выделывая коленца.

– Где этот урод? – спросил я Преподобного.

– Его увел Толя Барыгин…

– Вот сволочь!

– Он перепил. Мы были на Техникерштрассе. А это моя новая знакомая Беттина, только что познакомились, знакомься…

Я познакомился с Беттиной. Ей было на вид около тридцати. Она была немкой.

– Вы были великолепны! – сделала мне комплимент Беттина.

– Спасибо, – сказал я. – Мы старались.

– Барыгин много фотографировал. Должны получиться неплохие снимки, – заявил Батюшкаф, кладя руки Беттине на талию.

Тут я увидел Будилова с Элизабет.

– Я завтра уже уезжаю, – грустно сказал Будилов.

– А она? – полюбопытствовал я.

– Она приедет ко мне на Новый Год! На Миллениум.

– А где ты ее поселишь?

– У себя в комнате.

– А Мира?

– Переживет. Она же восточная женщина. Там у них в Осетии у мужчины может быть несколько жен. Две, или даже четыре.

– Я не уверен, что все будет так просто…

– Знаешь, у Ольги был день рождения…

– И снова пришли женихи?

– Нет! Пришли просто ее друзья.

– А Юра приходил?

– Нет. Приходил Мельников с женой.

– Отвратительная баба.

– Да, она хвалила Пелевина, говорила, что в Москве это сейчас очень модно – читать его книги.

– Хуйня на постном масле, бредни совка-наркота.

– Пока она распускала там все свои охи да вздохи, пытаясь казаться крутой интеллектуалкой, Мельников заперся с Бланкой в туалете!

– Да ты что!?

– Да, потом она почувствовала, пошла, стала стучаться, а они не открывают.

– Атас!

– Она кричит – "Андрюша! Андрюша! Что вы там делаете? Откройте!"

А они не открывают. Затем Бланка выскочила, вся красная, и к себе в комнату нырь. А фрау Мельников кричит – "Мерзавец, как ты мог?!" И его по морде ударить норовит. А Мельников говорит – "Киса, так ведь ничего же не было!" А она – "Как это ничего не было?! А зачем же вы закрывались?" "Да так" – говорит Андрюша, – "Бланка мне без свидетелей рассказать хотела, как Вова Толстой с ней нехорошо поступил!" "Ах, снова этот подонок!" – задрожала мелкой дрожью от ненависти фрау Мельников. – "Что же он ей сделал?" "Да ужас, ужас!

Такое, что даже язык не повернется повторить! А ты помнишь, Киса, как он хотел меня отравить?!" "Конечно, такое забыть невозможно!"

– Вот уроды! Это они сейчас всем рассказывают, будто бы я

Андрюшеньку отравить пытался. Эдакий Моцарт он якобы, а я – Сальери!

Рассказывают, будто бы я ему завидовал, как художнику, будто бы его

Хундертвассер больше любил, и что я из-за этого решил его погубить…

– Ольга тоже расспрашивать сразу стала. Заинтересовалась. Потом весь вечер только это и обсуждали, какой ты негодяй, и так далее, и тому подобное… Короче, перевел он на тебя стрелки.

– Ну и хуй с ними! Пошли они все в жопу!

– А ты не расскажешь, что в действительности произошло?

– Это долгая история. Но смешная. Потом расскажу. Нам сейчас снова выступать надо. Прости, Будилов, надо опять идти переодеваться, вернее раздеваться…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Заика Мельников и Заикина жена. Гайка. Печенье с травой.

Хер Мельников внешне был похож на козла. А его козлиная борода подчеркивала это сходство. Еще он заикался. Но заикался не всегда, а только тогда, когда ему было выгодно. Когда он не знал, что ответить или когда хотел показать, что хочет сказать что-то умное, но просто не может это артикулировать. Мельников был заикой, но фамилия

Заикина по иронии судьбы досталась его жене, которая не заикалась.

Дифтонг "аи" немцы традиционно произносят как "ай", поэтому в

Австрии ее часто называли Зайкиной, на что она злилась и пыталась всегда объяснить, то Зайкина и Заикина – совершенно разные вещи. В итоге ассистент Хундертвассера, которого она регулярно досаждала своими картинками, стал звать ее – фрау Мельников.

Фрау Мельников была подлой мерзостной тварью, перманентно гноившейся нескрываемой патологической завистью. Завидовала она всему, чему только можно было позавидовать. Она просто вся сочилась недоброжелательностью и гнусностью. И она тоже хотела поступить в

Академию, причем непременно к профессору Хундертвассеру. Она поступала к нему каждый год. И каждый год она не поступала.

Сам Хундертвассер боялся ее как огня, поручив общение с ней своему ассистенту херу Дреслеру. Именно ему носила фрау Мельников свои новые работы, чтобы он посмотрел и дал им свою оценку. Хер

Дреслер всегда пытался ее избежать, но она была настойчива, поскольку ей больше нечем было заняться.

Несчастный, толстый хер Дреслер, как он от нее отмахивался, ссылаясь на то, что у него нет времени! Как он пытался отделаться от оценки ее работ и от нее самой! От просмотра ее очередных творений он приходил в ужас и говорил ей, что это ужасно. Но фрау Мельников всегда говорила – "Варум?", чем приводила его в бешенство.

"Хер Мельников" – отчаянно кричал он, – "Уберите от меня вашу фрау! Пускай она поступает в другой класс!" "Но она хо-хо-хо-хочет к нам" – заикаясь, тряс козлиной бородкой хер Мельников.

Хер Мельников искренне любил свою фрау, с которой они были знакомы еще со школьной скамьи. А познакомились они в Кремлевской школе. Будучи отпрысками советской номенклатуры, Андрюша и Ирочка были определены в элитное учебное заведение и посажены за одну парту, за которой они просидели вместе от первого до последнего класса. После окончания школы они поженились. Затем приехали в Вену, чтобы здесь устроиться, поскольку жить в Москве стало с некоторых пор опасно и некомфортно. Приехали они уже со своим выебышем -

39

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.ru