Пользовательский поиск

Книга Дебаты под Martini. Содержание - Искусственная прохлада

Кол-во голосов: 0

– Ну уж нет, – отвечает его партнер. – Пусть убивают других, и пусть они учатся на своих ошибках.

Я нервно засмеялся, прочитав последнюю строку рассказа.

Затем Ричард Коэн из «Вашингтон пост» написал идеологически выдержанное послание, описывающее мою статью как «нечто напоминающее Киплинга или, может быть, Теннисона». Я оказался не в такой уж плохой компании, но это был отнюдь не комплимент в мой адрес, так как он воспринимал мою статью, вторжение в Гренаду и бомбардировку Бейрута как одно целое. «Еще раз мы признаемся в любви войне, – писал он. – Это опасная страсть». Сначала я почувствовал себя непонятым, но потом успокоился, размышляя, что Коэн по крайней мере раз в неделю напоминает нам, консервативным и поджигателям войны, что война – это плохо. Сожалею, что приходится разочаровать его, но я с ним согласен.

Однако все это и наполовину не так интересно, как то, что спустя уже четыре месяца после публикации ко мне все еще продолжают приходить письма читателей. В большинстве это хорошо написанные, трогательные, дерзкие письма, совсем не обязательно полные сочувствия.

Двадцатисемилетний умудренный жизнью адвокат ветеранов вьетнамской войны, который, должно быть, тоже воевал во Вьетнаме, пишет: «Не завидуйте жизненному опыту солдат… я восхищаюсь всеми ими за их скромность, принимая во внимание то, что им довелось пережить. Но очень опасно теперь, когда те события ушли в далекое прошлое, по каким бы то ни было причинам поглядывать на Вьетнам с любовью. Это первый шаг к тому, чтобы забыть уроки войны, и это первый шаг к вовлечению страны в нелепую ситуацию».

Ветеран войны, который вернулся в 1967 году и который после этого пережил тяжелые времена, пишет, что нашел в статье «редкое сочувствие и полное понимание того, что такие, как мы, в отличие от вас, приносили жертвы. Кроме такого признания, мне ничего не нужно. Признание, которого я никогда не получал от множества чиновников, неоднократно сталкиваясь с ними. Это те, у кого не прерывалось плавное течение жизни – школа, колледж, деловой мир».

Я получил два письма от одного и того же человека. В первом письме, датированном 10 сентября, он рассказывает, что из-за болезни, полученной в конце шестидесятых после службы в спецназе, он не смог участвовать в войне во Вьетнаме. Тогда он, в возрасте тридцати шести лет, пошел служить добровольцем в воздушно-десантные войска.

Второе письмо было написано 15 ноября. Оно начиналось так: «Какую бы вину я ни испытывал за то, что не воевал во Вьетнаме, она исчезла после недавних событий в Гренаде… К несчастью, три человека были убиты и шесть тяжело ранены, когда во время последней вылазки были сбиты три вертолета». В конце он написал: «Пожалуйста, не бросайте своего дела, начатого в отношении ветеранов вьетнамской войны».

Теперь я понимаю, что любое размышление о любых аспектах вьетнамской войны, особенно в контексте гибели американских солдат в текущих «зачем-нас-туда-занесло» конфликтах, может кем-то быть воспринято как абсолютное недомыслие. Если я прославляю войну, то я дурак. Это такой щекотливый вопрос, что восхваление тех, кто был на войне, должно начинать и заканчивать главу, открыто осуждающую войну в целом. Я говорю об этом без цинизма. Это то, чего требуют чрезмерно эмоциональные публичные обсуждения.

Одним из недостатков моей статьи является полное отсутствие упоминания о том, как война воздействовала на женщин. Письма, которые приковывают особое внимание, пришли именно от них. Одна пишет, что испытывает чувство вины потому, что не может иметь детей. Она живет с осознанием невыполненного женского долга. В другом письме женщина сообщает хорошие новости о том, что Джо Макдональд, исполнитель антивоенных песен, дает в Сан-Франциско благотворительные концерты для ветеранов вьетнамской войны. Она до сих пор переживает, что не расспросила своего возлюбленного о его впечатлениях о войне. «Вы были правы, – заканчивает она письмо, – когда сказали, что большинство людей чувствовали себя спокойно во время войны. Я же не принадлежу к ним».

Тот факт, что статью так по-разному толкуют, означает, что существует много людей, подобных упомянутой выше женщине.

Немного в заключение

Искусственная прохлада

Где-то я читал, что кондиционирование воздуха было изобретено для того, чтобы облегчить тяжелое состояние несчастного президента Гарфилда, умиравшего летом в Вашингтоне от раны после выстрела Гютэ. Мне было жаль этого человека. Плохо было то, что в него стрелял маньяк с французской фамилией, но еще хуже медленно умирать в Вашингтоне в июле и августе… На верхнем этаже Президентского дома (так его тогда называли) было так жарко, что команде морских инженеров дали задание придумать какое-нибудь приспособление для охлаждения помещения. Они пришли с системой охлаждения воздуха, состоявшей из трубок, погруженных в лед с солью. Как ни дерзок был этот проект, но я сомневаюсь, что он оказал большую помощь. Я говорю об этом так уверенно, потому что мне доводилось проводить летние месяцы на верхнем этаже одного дома в Вашингтоне. У меня не было возможности вызвать команду морских инженеров, но я делал все возможное, и тем не менее жара стояла такая, что добила бы даже здорового президента.

До тех пор пока я не переехал жить в Вашингтон в июле 1981 года, почти сто лет спустя с того дня, когда стреляли в президента Гарфилда, кондиционеры не играли никакой роли в моей жизни. Скоро у меня появилась привычка открывать дверцу морозильного отделения холодильника и засовывать туда голову.

Ситуацию усугубляло то, что первые пять лет я жил в Долине туманов – это часть столицы, где когда-то было много болот. (Государственный департамент – министерство иностранных дел США – прозвали Долиной туманов.) Когда президентом был Гарфилд, это место занимали армейские конюшни. Также недалеко располагалась бойня и сток, который находился в районе нынешней Конститьюшн-авеню, идущей от Мемориала Линкольна до Эллипса, как раз к югу от Белого дома.

Несомненно, в канал попадало много костей из бойни. Дурной запах доходил до Президентского дома. Несколько лет спустя президент Кливленд решил: хватит! – и перенес свою летнюю резиденцию на возвышенность, в трех милях отсюда. Там зловоние не ощущалось. И вот через сто лет мы с женой поселились там же, теперь этот район называется Кливленд-парк.

Первое делом я спросил у женщины-риэлтора:

– В доме есть кондиционер?

– Да, – ответила она.

– Покупаю, – сказал я.

Свой кабинет я устроил в комнате мансарды, выходящей на крышу, откуда был виден Национальный собор и красные яблоки, висящие на старых яблонях во дворе нашего дома, – от их вида просто слюнки текли. Я думал, что нашел рай для писателя – дом на возвышенном уединенном месте, открытый для посещения музы.

Была первая половина июня, уже жаркая пора в Вашингтоне. На второй день пребывания в своем кабинете к девяти утра мне уже стало душно. К десяти я был весь в поту, а к одиннадцати стал понемногу раздеваться. Вдруг я подумал: «Подожди! Ведь в доме есть кондиционер. Включи его!»

К электрическому щиту я подошел с некоторым трепетом. Я никогда не имел дела с системой центрального кондиционирования воздуха, у меня всегда был только «агрегат» на окне, который все время дрожал, грохотал, с него капало, и лампочки горели вполнакала. Я повернул рубильник на «включить». Около пяти секунд весь дом дрожал. Я подумал, что так и надо. Я вообразил, будто это большой белый медведь зашевелился после долгой зимней спячки. Я вернулся в кабинет, положил руку на решетку кондиционера и почувствовал прохладную струю воздуха. Скоро наш дом превратился в настоящую хижину эскимосов. Довольный, я сел к столу и вернулся к работе.

Следующие несколько дней я старался убедить себя, что мне прохладно, но Люси, которая заходила ко мне на третий этаж говорила: «Боже, как у тебя жарко!» А приходила она ко мне затем, чтобы попросить убавить мощность кондиционера, так как внизу стало так холодно, что в ванной на водопроводных кранах образовались сосульки. Если одного из супругов поместить в холодильник, а другого в печку – получится то, что было у нас.

41
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru