Пользовательский поиск

Книга Дебаты под Martini. Содержание - Годы становления

Кол-во голосов: 0

– О, боже, нет, я не в состоянии этого сделать. Я лучше помолчу. Спрячусь за спины других членов «Команды крикунов». Нет, не могу. Я ужасно себя чувствую на подобных мероприятиях. Мне было тяжело, когда я отдавал дань памяти погибшим на «Айове» и павшим во время «Бури в пустыне», хотя я не был особенно взволнован. Я хотел бы выступить, но знаю предел своих возможностей. Я даже здесь в Кемп-Дэвиде за всю прошлую ночь не проронил ни слова. Просто слушал, как поет хор. С программой выступила Эми Грант. Это было так чудесно – помолчать. С нами было несколько друзей, и я попросил: «Господи, воздержимся от слез».

Годы становления

«Что ты делал на войне, папа? – Ну, как тебе сказать…»

Когда мне исполнилось девятнадцать, я отправился на призывную медицинскую комиссию, и тем ограничился мой армейский опыт. Я захватил с собой письмо от доктора Мэрфи, педиатра, который пользовал меня в детстве. В письме с самыми жесткими подробностями описывалась астма, моя спутница в течение большей части жизни, приступы которой иногда были столь сильны, что могли уложить меня на неделю в больницу. Пока шаркая и еле передвигая ноги, я брел от уролога к проктологу, я старался, чтобы мой вид свидетельствовал о крайнем изнеможении, вызванном, может быть, чахоткой, и готовности тут же бухнуться в обморок, если кто-нибудь повысит голос в мой адрес. Один из военных врачей хмуро глянул на письмо, содержание которого никак его не тронуло. Мои руки сразу стали липкими, и я вытер ими лоб в надежде, что пот придаст бровям нужный блеск. Наконец я дошел до последнего стола, за которым сидели три доктора, изучая записи других специалистов и вынося по ним свое заключение.

– Астма? – спросил один из них, поднимая взгляд.

Я, напрягая последние силы, кивнул и издал эмфизематозный звук, долженствующий обозначать «да» и убедить врача, что астма отняла у меня плевру, которую я берег, чтобы принять участие в таинстве последних обрядов, в моем случае означавшем ту или иную степень неизбежности.

После длиннейшей паузы, которую я когда-либо в жизни переживал, он произнес:

– Негоден.

Выйдя из здания, где находилась комиссия, я терпеливо плелся несколько кварталов и лишь потом побежал со всех ног (вдруг они за мной наблюдали). Никогда прежде я не бегал так быстро. Когда, пролетев милю, я добрался до университетского общежития и увидел в комнате своих соседей и приятелей, до меня окончательно дошла суть происшедшего. Я высоко подпрыгнул и еще в воздухе завопил:

– Я ОТКОСИЛ!

Несколько голов мгновенно повернулись в мою сторону, и на лицах я прочел изумленное выражение, мол, какой переворот в академических ценностях вызвал столь бурное веселье, граничащее с сумасшествием.

Двенадцать лет спустя ноябрьским днем в Вашингтоне я присутствовал на открытии Мемориала павшим во вьетнамской войне. У края толпы, недалеко от меня, я заметил моряка лет сорока. Он стоял совершенно неподвижно в своей безупречно отглаженной парадной форме. Вдруг он отвернулся, сделал несколько шагов в сторону, снял очки и прижал два пальца в белоснежной перчатке к переносице, вытирая навернувшиеся слезы.

Его неподдельная скорбь заставила меня почувствовать себя самозванцем. Я понял, что здесь мне не место, и быстро ушел.

В те выходные было много разговоров о восстановленной справедливости. Действительно, ветеранов наконец приветствовали на родине и выразили им признательность, которую те всегда заслуживали.

Группа студентов в баре Джорджтауна встала и встретила аплодисментами вошедших ветеранов. Это событие дало повод президенту Рейгану специально упомянуть о нем в своей очередной речи.

В одном городе, прославившемся когда-то очень живописными антивоенными демонстрациями, мрачных настроений замечено не было – лишь по телевидению давали анонс только что вышедшего на экраны фильма с Сильвестром Сталлоне, вылечивавшим свой посттравматический стресс с помощью винтовки М-16. Подходящее выбрано время Голливудом! Но лишь когда закончились парады, торжественные речи, встречи боевых друзей, симпозиумы, когда прошла пятидесятишестичасовая служба в Национальном соборе, в течение которой были оглашены имена 57 939 погибших и пропавших без вести, появилось ощущение настоящего возвращения солдат домой. Майра Мак-Ферсон писала в «Вашингтон пост»: "Ныне установился пусть худой, но мир; некоторые из тех, кто встречал их [115] в армейских лагерях и аэропортах насмешками и бранью – студенты, получившие отсрочку и издевавшиеся над не имевшими подобных привилегий призывниками и добровольцами, которыми двигала потребность послужить своей стране, испытали стыд и чувство вины".

Прошло десять лет после возвращения войск на родину, но до самого последнего времени я не встречал никого, кто бы испытывал стыд и чувство вины за то, что не отправился во Вьетнам, – ни в одном из сотен разговоров о войне не прозвучала эта тема. Меня это удивляет, и, я думаю, слово «худой» здесь ключевое.

Пропасть между теми, кто пошел воевать, и теми, кто спрятался за их спинами, во время вьетнамской войны стала глубже, чем когда-либо еще в нашей истории. За период между 7 августа 1964 года, когда была подписана резолюция по инциденту в Тонкинском заливе, и 30 апреля 1975 года, когда под натиском коммунистов пал Сайгон, пятьдесят три миллиона американцев достигли призывного возраста. И из этих пятидесяти трех миллионов одиннадцать попали на военную службу, а из этих одиннадцати только менее трех отправились в Индокитай. Итак, остается около сорока двух миллионов, которые там не служили. Двадцать шесть миллионов женщин не подлежали призыву (хотя роль шести с половиной тысяч женщин, которые добровольно пошли в армию, ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов). Около шестнадцати миллионов мужчин получили отсрочку, были освобождены или отчислены, а также уклонились от призыва. Около 80% поколения вьетнамской войны не принимали участия в главном событии своей эпохи. Лишь 6% мужчин призывного возраста побывали на полях сражений.

Если миллионы старались отлежаться на дне, прикиньте: сколько из ваших друзей побывали во Вьетнаме?

Должен был открыться мемориал, чтобы я оказался лицом к лицу со своим стыдом и чувством вины. Я понимаю, что подобные мои ощущения представляются в некотором роде нелогичными. Мое здоровье действительно не позволяло мне идти в армию – даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне время от времени приходится пользоваться ингалятором. Кроме того, я страдаю весьма неприятным сосудистым расстройством, называемым синдромом Хортона и мучающим меня приступами головной боли. Я не обманывал призывную комиссию, не морил себя голодом, чтобы стать истощенным, не занимался самострелом, не симулировал психического заболевания и не эмигрировал в Швецию. Откуда же эти постоянные муки совести? Давайте разберемся. Чувство вины каждый переживает по-своему, и не мое дело рассказывать людям, что они должны переживать по поводу того, что избежали участи воевать во Вьетнаме. Однако теперь, когда ветераны по-настоящему вернулись домой, когда началось восстановление справедливости, возможно, пришло время для тех из нас, кто боялся своих мыслей, боялся последствий своих действий – и бездействия.

Для тех, кто никуда не уходил, нет возвращения; если уж восстанавливать справедливость до конца, то надо лечить все раны, которые нанесла война.

Те из поколения моего отца, чья молодость пришлась на время Второй мировой войны, испытывали страшное разочарование, что не попали на фронт. Когда мой дядя рассказывал, что он был слишком молод для армии, он пользовался словом «травмирован». Однажды он поведал мне, что для него и его однокашников Корея стала «почти утешением».

Однако Вторую мировую войну трудно сравнивать с Вьетнамом. Многие из моих знакомых утверждают, что глупо испытывать чувство вины за неучастие в войне. Их позицию словно поддерживает Шекспир в «Короле Генрихе IV»:

вернуться

115

возвращавшихся солдат

37
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru