Книга Чудесные занятия. Содержание - Во имя Боби

лась и мягко отстранила тебя, беззвучно смеясь протяжным смехом немого кино.

— Мы опоздаем, дурашка, а ты знаешь, Урсула не любит ждать за столом. Как картина, ничего?

Гнать, гнать от себя подлую мысль, хотя с каждым разом это трудней и трудней, а виной всему — чуткий сон, полночный час и комар, союзник злого демона, не дающего вам забыться. Включив ночник, вы отпили большой глоток воды и снова легли на спину; жара стояла невыносимая, но в гроте, наверное, было свежо… уже погружаясь в сон, вы представили себе белый-белый песок, и вдруг действительно увидели демона, склонившегося над Лилиан, она лежала, широко открыв влажные глаза, а ты целовал ее груди и лепетал какие-то бессмысленные слова… но, разумеется, ты не сможешь сделать все правильно, а когда опомнишься, будет поздно… как хотел бы вмешаться демон, вмешаться, не потревожив вас, помочь вам не натворить глупостей, помочь по старой привычке, ведь он так хорошо знает твое тело, в стонах и поцелуях ищущее соития… если бы можно было увидеть твои ягодицы и спину и еще раз повторить советы, которые демон давал тебе при ушибах и гриппе: расслабься, это не больно, такой большой мальчик не плачет из-за пустякового укола, ну вот и все. И снова — ночник, вода, снова глупый журнал, вы заснете потом, когда ты вернешься, ступая на цыпочках, и вы услышите шум в ванной, слабое поскрипывание пружин на кровати и бормотание спящего или только еще засыпающего сына.

Сегодня вода была холоднее, чем вчера, но вам понравилось ее горькое покалывание, вы доплыли без остановки до волнореза, взглянули оттуда на людей, плескавшихся у берега, на тебя, курившего, лежа на спине, и не изъявлявшего особого желания лезть в воду. На причале вы отдохнули, а по пути назад пересеклись с Лилиан, которая плыла медленно и сосредоточенно. Она сказала вам:

— Привет!

Похоже, на большие уступки взрослым Лилиан не способна. Ты же, наоборот, вскочил и укутал Дениз полотенцем, уступая ей место, где не дуло.

— Тебе сегодня не понравится, вода ледяная.

— Вижу, у тебя мурашки. Погоди, эта зажигалка не работает, тут у меня другая… Принести горячего кофейку?

Вы лежали на спине, солнечные пчелы начинали жужжать на коже, песок казался шелковой перчаткой, вы лежали меж солнцем и песком, в каком-то междуцарствии. Ты принес кофе и спросил, когда надо домой: в воскресенье, как договаривались, или Дениз хочет задержаться. Нет, задерживаться незачем, уже холодает.

— Тем лучше, — сказал ты, глядя вдаль. — Вернемся — и дело с концом. Валяться на пляже хорошо недели две, а после надоедает.

Ты, конечно, надеялся, но зря… просто ее рука погладила тебя по волосам, легонечко.

— Скажи мне что-нибудь, Дениз, не надо со мной так, мне…

— Тсс… если кто и должен говорить, так это ты, не строй из меня каргу старую.

— Нет, мама, просто…

— Нам с тобой беседовать не о чем, ты знаешь, я сделала это только ради Лилиан. Теперь, когда ты ощутил себя мужчиной, учись обходиться без меня. Если у малыша болит горлышко, ему известно, где лежат таблетки.

Рука, гладившая тебя по волосам, соскользнула и упала на песок. Вы жестко отчеканили каждое слово, но рука оставалась прежней, рукой Дениз, голубкой, отгонявшей все боли, щекотавшей и ласкавшей, ставившей примочки и мазавшей тебя перекисью водорода. Это тоже должно было кончиться рано или поздно, ты понял и содрогнулся, как от удара… когда-нибудь лезвие предела должно отсечь вас друг от друга, не важно когда — ночью или утром. Ты сам сделал первые шаги к отчуждению: стал закрываться в ванной, стеснялся переодеваться при Дениз, начал часами пропадать на улице, но полоснули лезвием вы, и, наверное, именно сейчас, когда вы погладили его по спине. Если у малыша болит горлышко, ему известно, где лежат таблетки.

— Не волнуйся, Дениз, — хрипло произнес ты, набив почти полный рот песка, — не волнуйся за Лилиан. Знаешь, она не захотела, в самый последний момент отказалась. Она дура, эта девчонка, что с ней прикажешь поделать?

— Я сказала: хватит! Ты меня слышишь? Хватит, довольно!

— Мама…

Но она повернулась к тебе спиной и уткнулась лицом в соломенную шляпу. Демон, бессонница, старуха Делькасс — все курам на смех. Лезвие предела… какое лезвие, какого предела?! Значит, еще возможно, что в один прекрасный день дверь в ванную окажется не заперта, и вы войдете и увидите его, голого и намыленного, и он резко смутится. Или, наоборот, ты будешь смотреть на нее, когда она выйдет из душа, как прежде, когда вы столько раз смотрели друг на друга и играли, вытираясь и одеваясь. Где предел, где он на самом-то деле, этот чертов предел?

— Привет! — улыбнулась Лилиан, садясь между ними.

[Пер. Т.Шишовой]

Во имя Боби

Вчера ему исполнилось восемь, мы чудесно отметили его день рождения, и Боби остался доволен заводным поездом, футбольным мячом и тортом со свечками. Сестра побаивалась, как бы он в эти дни не нахватал в школе плохих отметок, но вышло наоборот, а по арифметике и чтению Боби даже подтянулся, так что причины лишать его подарков не было, отнюдь. Мы разрешили ему пригласить друзей, и он позвал Бето и Хуаниту; еще заходил Марио Пансани, но ненадолго, потому что у него заболел отец. Сестра позволила ребятам играть во дворе дотемна, и Боби вынес свой новый мячик; правда, мы опасались, что он в порыве восторга помнет наши цветы. Когда же пришло время пить оранжад и есть торт, мы пропели ему хором песенку — ту, что обычно поют имениннику, и вдоволь нахохотались, потому что всем было весело, а особенно Боби и моей сестре; я, конечно, неусыпно следила за Боби, но, похоже, только даром теряла время: следить ведь было не за чем; однако я не сводила с Боби глаз, когда он впадал в задумчивость, и все пыталась поймать его взгляд — тот самый, особенный взгляд… сестра его, по-моему, не замечает, а мне он доставляет столько страданий!

Вчера он посмотрел на мою сестру так всего один раз, когда она зажигала свечки, но тут же потупился и сказал тоном благовоспитанного ребенка (впрочем, он действительно хорошо воспитан):

— Какой красивый торт, мама!

Хуанита тоже одобрила торт, и Марио Пансани — тоже. Я дала Боби большой нож и следила за ним в оба, но малыш увлекся и на сестру мою почти не смотрел, ему куда важнее было разрезать торт на равные порции, чтобы никого не обделить.

— Сначала — маме, — сказал Боби, протягивая ей блюдце. А затем угостил Хуаниту и меня: о женщинах ведь надо заботиться в первую очередь.

Наевшись, ребятишки (кроме Марио Пансани, у которого болел отец) отправились играть во двор, но прежде Боби еще раз сказал моей сестре, что торт очень вкусный, а потом подбежал ко мне и чмокнул в щеку:

— Поезд просто чудесный, тетечка!

Вечером же он залез ко мне на колени и поведал великую тайну:

— Знаешь, мне теперь целых восемь лет, тетя! Мы долго не ложились… впрочем, дело было в субботу, и Боби мог колобродить допоздна. Я пошла спать последней, предварительно прибравшись в столовой и расставив стулья по местам: дети играли в затонувший корабль и во всякие прочие игры, во время которых дом переворачивается вверх дном. Спрятав большой нож, я заглянула к сестре, которая уже спала блаженным сном, а потом зашла к Боби… он лежал на животе — это его любимая поза с младенчества, — простыни сползли на пол, нога свисала с кровати, но он спал сладко-сладко, уткнувшись в подушку. Если бы у меня был ребенок, я бы тоже укладывала его спать на живот… впрочем, к чему думать о ерунде? Я легла в постель и не стала браться за книгу… зря, наверное, потому, что сон не шел и со мной случилось то, что обычно случается, когда теряешь волю и тебя со всех сторон осаждают мысли, которые кажутся тебе правильными, — ведь все, что вот так, с бухты-барахты, приходит на ум, правильно и почти все ужасно, и рассеять наваждение нельзя никакими силами. Я выпила подслащенной воды и сосчитала от трехсот до одного: так сложнее, а значит, быстрее можно заснуть… но я не успела задремать, потому что меня начали одолевать сомнения: спрятала ли я нож, или он по-прежнему лежит на столе? Это было глупо, ведь я все убрала и прекрасно помнила, что положила нож в нижний ящик кухонного шкафа; но сомнения не исчезли. Я встала, и, разумеется, нож оказался на месте, он преспокойно лежал среди столовых приборов. Не знаю почему, но мне захотелось унести его в спальню, я даже протянула руку, однако сочла, что захожу слишком далеко, посмотрелась в зеркало и скорчила гримасу. Это мне тоже не понравилось, — нашла время! — и я налила себе рюмочку анисовки (хотя при моей больной печени пить — чистейшее безрассудство) и потихоньку потягивала спиртное, лежа в постели и стараясь задремать; сестра во сне всхрапывала, а Боби, как обычно, разговаривал или стонал.

93
© 2012-2017 Электронная библиотека booklot.ru