Пользовательский поиск

Книга Mea culpa. Содержание - X

Кол-во голосов: 0

X

Он вывалился из подъезда на улицу и широко зашагал через двор, растаптывая сочный скрипучий снег. У грибка он остановился, закурил, почувствовал жгучее желание обернуться – посмотреть на свои окна, – не посмотрел, пошел дальше, отмахиваясь полами расстегнутой куртки. Внутри него как будто что-то прорвалось – тяжесть выплеснулась, провалилась в эту дыру, на душе стало обреченно-спокойно. Снег поредел, медленно падали – как будто тонули, оседали на небесное дно – одинокие рыхлые хлопья. Идти было пять минут. Отделение милиции размещалось в первом этаже грубого, тяжеловесного трехэтажного дома; вход был за углом – из безжизненно-серой с густыми решетками окон стены выступало крыльцо в четыре ступени. На разъезженном и растоптанном в синюю слякоть кругу отдыхали припорошенные снегом машины. Наружная дверь оказалась открытой; ни одного человека не было видно; он не останавливаясь затопал по избитым в мясо ступеням. За открытой дверью оказалась еще одна – закрытая, гладко – без рисунка – обитая заштопанным в нескольких местах дерматином. Он толкнул эту дверь: за нею сумрачный коридор струился приглушенным линолеумным блеском; пахло крепкими запахами – ваксой, уборною, табаком… В глубине промелькнул – будто вспыхнул – малиново-красный околыш; смутная тревога на миг остановила его… он глубоко вздохнул – и зашагал по гулко застучавшему коридору.

Повернув за угол, он очутился в большой, перегороженной по длине коридора комнате. За деревянной коробчатой стойкой, наращенной пластинами оргстекла, перед облезлым металлическим пультом с какими-то рычажками и кнопками, сидел черноглазый и черноусый милиционер с погонами младшего лейтенанта и, нахмурившись, слушал телефонную трубку. У стойки снаружи, напротив него, стояли облокотясь еще два… мента, механически сказал Николай про себя, – рядовой и старший сержант; сержант стоял к Николаю спиной и повернулся, заслышав его шаги. У него было широкое как лопата, розовое лицо, усы колючей белесой щеткою и наглые, светлые, как лед, промытый в воде, серо-голубые глаза. Рядовой был совершенным мальчишкой – над верхней губой что-то смутно темнело. Николай остановился. Сержант оглядел его равнодушно и отвернулся. Дежурный, энергично пожав плечами, сказал отрывисто: «Да» – и бросил трубку на рычаги.

– Вам чего, гражданин?

Николай вдруг почувствовал, что осип – слова не могли протолкнуться через вспухший в горле комок… В окованную листовым измятым железом дверь – с круглой заслонкой глазка, слева по коридору – несколько раз тяжело ударили.

– Постучи, постучи, – ленивым тенорком сказал рядовой, чуть повернув тонкошеюю голову. – Долбо…

Николай кашлянул – не вышло… от этого разозлился – и, набрав в легкие воздуха, громыхнул так, что в коридоре загудело:

– Мне это… следователя.

Дежурный цвиркнул языком, цепко взглянул на него – и перевел взгляд на сержанта.

– Есть у нас кто-нибудь?

У Николая копром застучало сердце. «А если нет?…»

– Трифонов, кажется, был, – басом сказал широколицый. – Если не ушел.

– Пройдите по коридору налево, комната номер пять. – В пульте перед дежурным что-то запищало, защелкало. Он снял трубку, застыл лицом. – Сорок восьмое, дежурный слушает. Что?…

Николай сказал: «Спасибо» – и пошел по коридору. На стенах висели какие-то плакаты, постановления, рисованные портреты милиционеров с одинаково ясноглазыми, благородными лицами. Два, три, четыре… пять. Дверь была не заперта – не до конца утоплена в проеме коробки. Он остановился, снял шапку, вытер увлажнившийся лоб. Вдалеке, у входа, хлопнула дверь; что-то зарычало, затопало, заскользило по полу – как будто тащили мешок… «иди,… твою мать!…» – надсаживаясь, заревел кто-то сорванным голосом; тупо зачмокали подкрякивающие удары – кто-то хрипнул, забил ногами, завыл, давясь матерной руганью… Николай стиснул зубы и, постучавшись, вошел.

В небольшой светлой комнате (давили контрастом толстые прутковые решетки на окнах), за однотумбовым, тесным для груды разбухших папок столом, сидел парень лет тридцати – широкоплечий, худощавый, светловолосый, с казалось веселым – и чуть насмешливым – простецким лицом. Николай удивился – следователь? – и почувствовал облегчение: надеть на него спецовку – и за станок… Парень – он сидел над открытой папкой и что-то писал – поднял на него слегка раздосадованные глаза.

– Вам кого?

– Мне следователя, – сказал Николай.

– Ну, я следователь, – сказал следователь и дописал на листе бумаги несколько слов. – Слушаю вас. – Он клюнул бумагу дешевой тридцатипятикопеечной ручкой с искусанным колпачком и поставил хвостатую точку – но ручку не отложил, нетерпеливо завертел между пальцами.

– Я хочу… сделать заявление, – сказал Николай. Сейчас, когда, казалось бы, он бесповоротно должен был перейти черту, он не испытывал ни сомнения, ни раскаяния, ни тем более страха – только огромное, освобождающее облегчение… Энергичное, ясное, немного даже разбитное лицо сидящего перед ним человека располагало его к себе: с этим своим лицом он казался не только и даже не столько следователем, сколько просто человеком, которому можно и нужно все рассказать.

– Садитесь, – сказал следователь. – Что у вас?

Николай сел на стул. Они оказались одного роста; следователь был здоровенный парень, серый в крупную лиловую клетку пиджак сидел на его плечах как влитой.

– Значит так, – сказал Николай. Следователь несколько раз ручкой постучал по столу. – Я электромонтер. Работаю в цеховой подстанции, на «Авангарде». Два дня назад убило моего сменщика. Током.

Он остановился и посмотрел на следователя. Тот бросил ручку на стол.

– Так.

Он так просто, безо всякого выражения сказал это так, что Николай в первую минуту смешался: человека убило – «так…» – как будто белье с веревки украли. Замешательство быстро прошло: ощущение, когда он говорил, было таким, как будто с каждым словом его с сердца катился камень.

– У нас там есть щит управления, с рубильниками. Через него идут кабеля. Когда он пришел на смену, один рубильник был выключен. Я перед этим ковырялся на линии и выключил. Он это видел… ну, что рубильник выключен. Он пришел за десять минут до начала смены и расписался в журнале, а стол с журналом прямо напротив щита. Бирюков его фамилия. Алексей… Михайлович Бирюков. Ну, мы поздоровались, туда-сюда, и он ушел в цех. Я досидел свои десять минут… даже еще лишние пять минут прихватил – но он за это время к щиту не подходил, это точно, у меня дверь была открыта, я бы увидел… это я говорю не для того, чтобы там чего, а просто – как оно есть. Ну вот, я посидел, расписался в журнале и… и… вот этот самый рубильник и включил. Был выключен, я его сразу после обеда выключил, поработать хотел, а перед уходом обратно включил. Чтобы было как было. Ну… как должно было быть.

27
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru