Пользовательский поиск

Книга Музыка горячей воды. Содержание - Ну и матушка

Кол-во голосов: 0

– Знаешь, Мег, зло само по себе и то, что нас учат считать злом,- разные вещи. Общество нам рассказывает про зло, чтобы мы не рыпались.

– Например, грабить банки – зло?

– Например, ебаться вне подобающих инстанций.

Тони схватил Мег и поцеловал. Она не сопротивлялась. Он еще раз ее поцеловал. Ее язык скользнул к нему в рот.

– Мне все равно кажется, что мы не должны, Тони.

– Ты целуешься так, будто тебе хочется.

– У меня уже много месяцев не было мужчины, Тони. Устоять трудно, но мы с Долли подруги. Я очень не хочу с ней так поступать.

– Ты не с ней так поступаешь, а со мной.

– Ты меня понял.- Тони поцеловал ее опять – теперь долго, по-настоящему. Тела их прижались друг к дружке.

– Пойдем в спальню, Мег.

Она пошла за ним. Тони начал раздеваться, кидать одежду на стул. Мег ушла в ванную, примыкавшую к спальне. Села и пописала, не закрыв дверь.

– Я не хочу забеременеть, а пилюли не принимаю.

– Не беспокойся.

– Почему не беспокоиться?

– У меня протоки перерезаны.

– Вы все так говорите.

– Это правда, перерезаны. Мег встала и смыла.

– А если тебе когда-нибудь захочется ребенка?

– Мне не захочется когда-нибудь ребенка.

– По-моему, ужас, когда мужчине протоки режут.

– Ох, елки-палки, Мег, хватит мне мораль читать, ложись давай.

Мег голая вошла в комнату.

– То есть я как-то вот думаю, Тони, что это преступление против природы.

– А аборт? Тоже преступление против природы?

– Конечно. Это убийство.

– А резинка? А мастурбация?

– Ой, Тони, это не одно и то же.

– Ложись, а то помрем от старости.

Мег опустилась на кровать, и Тони ее схватил.

– Ах-х, хорошо. Как резиновая, воздухом надутая…

– Тони, откуда у тебя столько? Долли мне ни разу не говорила, что у тебя… он же огромный!

– А с чего ей тебе рассказывать?

– Ну да. Только засунь его в меня поскорее!

– Погоди, ты только погоди чуть-чуть!

– Давай же, хочу!

– А Долли? Думаешь, так поступать правильно?

– Она скорбит над умирающей матерью! Ей он ни к чему! А мне – к чему!

– Хорошо! Хорошо!

Тони взгромоздился на нее и засадил.

– Вот так, Тони! Теперь двигай, двигай! Тони задвигал. Медленно и постоянно, будто рукоятью масляного насоса. Чваг, чваг, чваг, чваг.

– Ах же, сукин ты сын! Господи, какой же ты сукин сын!

– Хватит, Мег! Слезай с кровати! Ты совершаешь преступление против врожденной порядочности и доверия!

Тони почувствовал у себя на плече руку, затем понял, что его стаскивают. Он перекатился и посмотрел наверх. Над ним стоял человек в зеленой футболке и джинсах.

– Эй, послушай-ка,- сказал Тони.- Ты чего это делаешь у меня в доме?

– Это Дэмион! – сказала Мег.

– Облачись, сестра моя! Тело твое до сих пор пышет стыдом!

– Слушай сюда, хуеплет,- произнес Тони, не подымаясь с кровати.

Мег уже одевалась в ванной:

– Прости меня, Дэмион, прости меня!

– Вижу, что я прибыл из Детройта вовремя,- сказал Дэмион.- Еще несколько минут, и было бы слишком поздно.

– Еще десять секунд,- сказал Тони.

– Ты тоже мог бы одеться, собрат,- сказал Дэмион, глядя на Тони сверху вниз.

– Еб твою,- произнес Тони.- Вообще-то я здесь живу. А вот кто тебя сюда впустил, я не знаю. Но я считаю, что, если мне вздумается разгуливать тут в чем мать родила, у меня будет на это право.

– Поспеши, Мег,- сказал Дэмион,- и я выведу тебя из этого рассадника греха.

– Слушай, хуеплет,- сказал Тони, вставая и натягивая плавки,- твоей сестре этого хотелось, и мне хотелось, и это два голоса против одного.

– Пока,- сказал Дэмион.

– Ничего не пока,- сказал Тони.- Она только собиралась разрядиться, и я только собирался разрядиться, а тут врываешься ты и мешаешь приличному демократическому акту, прерываешь старую добрую еблю!

– Собирайся, Мег. Я увожу тебя домой незамедлительно.

– Иду, Дэмион!

– Я не прочь врезать тебе по мозгам, еболом-щик!

– Просьба сдерживаться. Я не терплю насилия! Тони размахнулся. Дэмион исчез.

– Ку-ку, Тони.- Теперь он стоял у двери в ванную. Тони кинулся на него. Тот опять пропал.- Тони, ку-ку.- Он стоял на кровати – даже ботинки не снял.

Тони бросился через всю комнату, запрыгнул, ни с кем не столкнулся, перелетел через кровать и упал на пол. Встал и огляделся.

– Дэмион! Эй, Дэмион, дешевка ты, блефун, супермен обувной – где ты? Эй, Дэмион? Сюда, Дэмион! Иди ко мне!

Тони двинули по затылку. Вспыхнуло красным, слабо взревела труба. Тони упал мордой в ковер.

Сознание ему через некоторое время вернул телефонный звонок. Удалось доползти до тумбочки, где стоял аппарат, снять трубку и рухнуть с нею на кровать.

– Тони?

– Да.

– Это Тони?

– Да.

– Это Долли.

– Привет, Долли, как делишки, Долли?

– Не остри, Тони. Мама умерла.

– Мама?

– Да, моя мама. Вчера вечером.

– Соболезную.

– Я остаюсь на похороны. А потом вернусь домой.

Тони положил трубку. На полу он увидел утреннюю газету. Подобрал ее, растянулся на кровати. Война на Фолклендах еще не закончилась. Стороны обвиняли друг друга в нарушениях того и сего. Продолжалась стрельба. Эта чертова война когда-нибудь прекратится?

Тони встал и вышел в кухню. Добыл из холодильника салями и ливерную колбасу. Сделал себе с ними бутерброд – добавил острую горчицу, приправу, лук и помидор. Осталась одна бутылка «Туборга». Тони сел за столик, выпил пиво, съел бутерброд с ливерной колбасой и салями. Потом закурил и посидел, подумал: может, старушка хоть немного денег оставила, это было б славно, чертовски славно бы это было. Мужик заслужил немного удачи после такой адовой ночи.

Ну и матушка

У матушки Эдди зубы лошажьи были, у меня тоже, и, я помню, идем мы с ней как-то на горку в магазин, а она говорит:

– Генри, нам с тобой нужны скобки на зубы. Мы ужасно выглядим!

А я с ней такой гордый на эту горку шел, на ней узкое ситцевое платье, желтое в цветочек, высокие каблуки, она попой виляла, а каблучки по цементу – цок, цок, цок. И я думал: вот, иду с матушкой Эдди, а она идет со мной, и вместе мы вот идем в горку. Собственно, и все – я зашел в магазин, меня предки за хлебом послали, а она там себе тоже что-то купила. И все.

Мне нравилось ходить к Эдди. Его матушка все время сидела в кресле со стаканом, ноги одну на другую закидывала очень высоко, так что видать, докуда у нее доходят чулки, где голое начинается.

Матушка Эдди мне нравилась – настоящая дама. Я приходил, она говорила:

– Привет, Генри! – улыбалась и юбку не одергивала.

Папаша Эдди тоже говорил «привет». Он был здоровый мужик, тоже там сидел со стаканом. В 1933-м найти работу было нелегко, а кроме того, папаша у Эдди работать не мог. В Первую мировую он служил авиатором, и его сбили. У него в руках не кости были, а проволока, поэтому он просто сидел и пил с матушкой Эдди. Там, где они пили, было темно, только матушка Эдди все равно часто смеялась.

Мы с Эдди клеили модели аэропланов – дешевые, из бальзы. Летать они не летали, мы их просто двигали по воздуху руками. У Эдди был «СПАД», у меня – «фоккер». Мы посмотрели «Ангелов ада» с Джин Харлоу*. Мне вовсе не показалось, что Джин Харлоу интереснее матушки Эдди. Матушку Эдди с самим Эдди я, конечно, не обсуждал. Потом я заметил, что стал приходить и Юджин. У Юджина тоже был «СПАД», но с Юджином я мог говорить про матушку Эдди. Когда получалось. Мы устраивали отличные воздушные бои – два «СПАДа» против «фоккера». Я старался, как мог, но меня обычно все равно сбивали. Попав в переплет, я делал иммельман. Мы читали старые журналы про летчиков, лучше всех был «Летающие асы»**. Я даже письма в редакцию писал, а мне оттуда отвечали. Иммельман, писал мне редактор, почти невозможно совершить. Слишком велика нагрузка на крылья. Но иногда приходилось, особенно когда мне садились на хвост. Крылья у меня обычно срывало, и я вынужден был выходить из игры.

13
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru