Пользовательский поиск

Книга Зеленый храм. Содержание - XIV

Кол-во голосов: 0

— Брр! — сказала Клер. — Как ты себе представляешь зиму здесь?

Я думал об этом. Можно сколько угодно презирать удобства и не принимать свое время, когда каждый стал их рабом, но наши леса не рай, теплый, богатый цветами и фруктами, словно Океания — мечта наших наивных художников. Итак, брезентовые крыши свернуты, скатаны, положены в мешки, и я очень аккуратно, выходя из этой камеры, поставил на место затычку из терновника.

Я решил вернуться сектором, известным под названием «Угольные рвы», который в былые времена, когда мне было двенадцать лет, кишел народом.

Лес тогда был совершенно другим: там насчитывалась сотня лесорубов, распильщиков, орудующих топором, дубиной, чеканом или финской пилой, не считая возчиков, вязальщиков хвороста и с полдюжины изготовителей деревянных башмаков, работающих по буку или ореху, вынимающих середину сабо сперва сверлом, потом тесаком и заканчивающих работу резцом. Там трудилось также, по крайней мере, четыре или пять групп угольщиков, умеющих складывать вязанки хвороста и обугливать их так, чтобы можно было потушить мясо. Проходя одной из их старых «площадок», полянкой, где земля еще оставалась обугленной, я остановился и сказал:

— Как бы то ни было, мужчина этого возраста не удаляется от мира, если на то нет серьезных оснований. Но окончательное ли это решение?

А дальше и позже, когда за горизонтом спешащие сумерки обрисовывали сиреневым туман, поднимавшийся со свежей пашни, где чибисы выклевывали червей, Клер, идя рядом со мной по дороге Круа-От с колеями, наполненными водой, блестящими и параллельными, как рельсы, остановилась и спросила:

— Если я правильно поняла, ты задаешься вопросом: должны ли мы помочь ему в его выборе или, напротив, отвратить его от этого?

XIV

Когда мы возвращались, в воздухе повеяло запахами пригорелого сала, начали зажигаться лампы; перед тем, как закрыться ставням, в нимбах приглушенного света появляются забавные порой картинки: кюре, стирающий белье, дочь кондитера, обвившая шею посыльного… Со стороны танцевального зала доносились звуки труб и грохот большого барабана. Несмотря на эти шумы и скромность нашей поступи, занавески соседей отодвинулись, когда я вставил ключ в замочную скважину.

— Он пожарил для нас картофель, — сказала Клер, перед тем как щелкнул замок.

У меня такой же тонкий нюх, и я согласился с ней. Но тут я поднял палец к носу — старый условный знак семьи, означающий издавна: «Оставь меня одного с твоей матерью» или, со стороны Клер, — «Это мое личное дело».

Она тотчас же поняла и исчезла в мастерской под предлогом, что ей надо приготовить работу на завтра. В кухне я увидел повара, опиравшегося только на один костыль левой мышкой, чтобы оставить свободной правую руку. На тефлоновой сковородке жарилась картошка (сорт выбран правильно: не «бентж» для пюре, не «вьола» для рагу. Из трех тазов, фигурирующих в моем погребе, взяли лишь «бель де ла фонтеней»). Приборы лежали на клеенке, на которой мы с дочерью едим, когда нет гостей. В мойке лежал стакан с остатками шоколада. Мне объяснили:

— Леонар только что ушел.

Мой синий садовый фартук с карманом на животе облекал мой экс-костюм, тесемочки фартука были аккуратно уложены и связаны на животе.

— Вам дважды звонили. Сначала некий инспектор Рика из поисковой бригады. Он завтра перезвонит.

Ни тени страха. Деревянной ложкой, которая не царапает тефлоновое покрытие, он переворачивал круглые дольки картофеля, на диво хрустящие. Через минуту он добавил:

— Еще журналист. Я его обескуражил.

— Вы написали свое имя?

— Простите, я никогда не пишу.

Ну да, почерк может тоже выдать. Я сел на свой соломенный стул, на свое место и не заметил ни малейшего смущения, когда вынул из кармана его бумажник.

— Десять тысяч, не так ли?

— Да, десять, благодарю.

Я рассчитывал, что ко мне протянется рука, чтобы я вернул предмет его владельцу, и что я услышу от него слова уверения, на которые я, как мне кажется, имел право рассчитывать. Так как он рылся в пластмассовой коробке с ячейками, чтобы достать оттуда шесть яиц в зеленоватой скорлупе — утиные яйца, я долго мучился, прежде чем найти формулу, которая не выглядела бы вопросом, но вызвала бы ответ.

— С нашей стороны вы можете ничего не опасаться, но обратное менее вероятно, если эта сумма не может увидеть дня.

— Она может.

Гарантия в двух словах: следовало этим удовлетвориться. Я переложил бумажник в третью тарелку, а яйца, одно за другим, были разбиты в старой чашке и перелиты в кастрюлю с кипящей подсоленной водой; по запаху, подымавшемуся оттуда, можно было также догадаться, что не обошлось дело и без уксуса. После того как яйца сварились, они были аккуратно извлечены шумовкой, разложены на блюде, политы томатным соусом. Я был в восторге от кулинара: ни одной ошибки в приготовлении пищи, всего ровно столько, сколько надо.

— По необходимости можно сделать и яйца в облупке, — сказал он.

Приготовить мне угощение, проявив при этом известную ловкость рук, было несколько неожиданно со стороны этого парня, неизвестно чем кормившегося посреди лесов, а диалектное словечко, которое он только что употребил, было, по-моему, неким намеком. Между тем без всякого перехода, как будто, обернувшись назад, он прочел упрек в моем взгляде, наш гость продолжал:

— Знаю, некоторые проявления предусмотрительности неприятны на первый взгляд. Но эти деньги позволят мне, и я на том настаиваю, оплатить мой пансион у вас. У вас ведь только ваша пенсия, и переплетение книг тоже не бог весть что… Тысяча франков в месяц вас устроит? Больше я не могу. Для отъезда мне нужны подъемные.

— Я у вас ничего не просил.

Одновременно со сковородкой волосы, борода и усы тоже пришли в движение. Повеяло какой-то неловкостью. И усмешкой. Странное сочетание: рыжая кельтская голова, убогий костюм старого учителя, фартук садовника, полусогнутая повисшая нога в тапочке и костыль с расшатанным наконечником, — все потом стало на место, утихомирилось, и послышалось нечто вроде заикания:

— Переж-ж-жарится.

Потом голос снова стал нормальным:

— Я тоже ничего у вас не просил, но я вам буду очень обязан. Слишком, поймите меня, мне будет не по себе, если я не помогу тому, кто помог мне. Ваша дочь права… В больнице я жил общей со всеми жизнью. Но с тех пор, как я у вас, я должен сообразоваться не с собой, а с вами.

Он с трудом выдавил из себя пять фраз, бедный, он сам был удивлен и почти задыхался. Устав долго стоять на ногах в неустойчивом положении, он сел: Клер подхватила эстафетную палочку.

А после ужина он снова меня удивил. У моей дочери несколько приятных привычек. Она коллекционирует марки с животными. Наш гость с честью выдержал экзамен: посмотрел три альбома, повосторгался серией толстокожих, выпущенной в Мозамбике, и совсем недавним приобретением: семь треугольников, посвященных перепончатокрылым, выпущенные Монголией. После того как закрыли последнюю страницу, сыграли партию в «слова», которую он выиграл, сразу записывая слова, не объявляя их и не заботясь о результате. Тут же после этого Клер увлекла его новой игрой, выдуманной ею, которая использует знаки предыдущей игры и состоит в том, чтобы восстанавливать имена людей, расчлененные на отдельные буквы, поставленные в алфавитном порядке; он с легкостью разгадал ААКЛМРРС (Карл Маркс), но потерпел поражение с АААКДДЕЕ ГИЛНРРССТ, как и с ААКДЕИМНОРСФТТ.

— Два соперника, — подсказала Клер.

— Ничего не приходит в голову, — отвечал он.

Нужно ли было играть в игру «разгадай имя», когда у него его не было? Не возникла ли у него мысль, что это нечто вроде психотерапии? Так как его вежливое прилежание не могло обмануть меня, я избавил его от пытки, сев за пианино и сыграв первые такты фантазии Форе для флейты и фортепьяно. Он понял, пошел за инструментом и сел на стул, где лежало два словаря, чтобы было повыше и я бы не загораживал ему своим правым плечом нот, а Клер встала у меня с левой стороны и переворачивала страницы; в общем, он сделал, что мог, попросив у меня снисхождения за ошибки, в котором я нуждался так же, как и он.

24
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru