Пользовательский поиск

Книга Зеленый храм. Содержание - XI

Кол-во голосов: 0

Поднимаются руки, приветствующие нас. Что за этим кроется? Мне кажется, на нас смотрят слишком пристально. Но Жюлен, хозяин «Берте», и трое его сыновей, орудуя лопатами, загружают моечный бак коричными — их целая тонна; по крайней мере, тридцать человек, что-то крича, присутствуют при этом действе, их голоса тонут в грохоте машины, шуме мотора, скрежете каких-то трубок, треске тракторов, привозящих все новые партии яблок. Цепь машины опускается, поднимается, смоченная грязной водой; приводит в действие дробилку, откуда падает на раму белая мякоть. Сидрщик, голый по пояс, — а зимой он становится винокуром и разъезжает с перегонным кубом, — сгибает вчетверо покрышку и кладет другую раму — и так попеременно. На плечо мне ложится чья-то рука:

— Это правда? Вы забираете его?

Яблони Рателя круглые, побелены известкой и образуют шахматное поле. Его красный «массей-фергюссон» с длинным прицепом содрогается у меня за спиной. Все здесь узнается слишком быстро, даже когда еще ничего неизвестно наверняка: адвокат болтает, коллега записывает, и это передается по цепочке. Достаточно уклончивого жеста, сопровождающего короткую фразу, а она может толковаться на множество ладов.

— Меня об этом просили.

Я жду. Клер окружили сыновья хозяина «Берте», но она почти не обращает на них внимания. Цепь остановилась, сейчас должен опуститься пресс. Коричные отдают свой мутный сок, из которого не получится шипучего вина, скорее — пикет, а при переливании из одной бочки в другую образуется осадок. Насос высасывает его, отбрасывает к фильтру, потом оттуда сок идет к рукаву, из которого выливается в бочку. Нежный яблочный запах наполняет воздух, перебарывает затхлый дух колесной смазки, отработанного газа. На меня бросают быстрые, острые взгляды. Кого в чем подозревают? Мое законное ручательство, мое духовное ручательство стали притчей во языцех; меня окружил, ореол поруки, а у меня достаточно седых волос, чтобы относиться с иронией и с беспокойством к своему собственному решению, о чем никто и не подозревает.

— Надо признать, — говорит Ратель, — что с беднягой довольно плохо обращались.

Кивнем в знак согласия головой. Я искупаю грехи кантона, так-то. Пресс заканчивает свою работу. Машина останавливается; сидрщик вынимает новые пластины мякоти, коричневатой, с маленькими точками блестящей кожуры, с треснувшими зернами. Клер, примерно скромная, что не может не восхищать, заходит впереди меня, — мы стоим у наших мешков, — развязывает один из них, уверенная, что сыновья из «Берте» кинутся помогать ей и дадут возможность оценить себя, схватив мешок одной рукой. Машина сейчас снова начнет работать: пять минут уйдет на то, чтобы получился целый гектолитр; тариф — одиннадцать сантимов за литр.

— И всегда так, — говорю я.

Хорошо, что мы всегда взаимовежливы, что мы, по крайней мере, можем при необходимости заставить себя быть таковыми. Наш сидр, приготовленный из особого сорта яблок, будет разлит по оплетенным бутылкам с обвязанными тесемкой пробками, и он пенится, если его пить охлажденным из тонкого стакана. Ратель сейчас сделает крюк на своем лимузине, чтобы привезти мои полбочонка и помочь мне поставить в погреб сидр, который скоро забродит. Не без осторожности, которая в небольшом городке уравновешивает «говорят» и «не говорят», он даст мне понять, что если некоторые находят меня великодушным, то другие считают меня неосторожным.

XI

Если бы не высота стен, то ничто так не походило бы на квадрат наших больших ферм, как маленькая провинциальная тюрьма, тоже четырехугольная, с прорубленными в стене круглыми воротами, — через них может проехать повозка, а рядом с ними находится маленькая дверца, пройти через которую туда и обратно — дело нелегкое (на ферму вам трудно проникнуть из-за собак, зато они спокойно дадут вам выйти; а здесь, из-за сторожей — наоборот). Я безразличен к разного рода слухам и все-таки должен признаться, что, затормозив перед этим проемом, который служит не столько для того, чтобы открываться перед вами, сколько чтобы закрываться, испытываешь неловкость из-за прохожих, хочется, чтобы окна машины помутнели, чувствуешь себя виноватым в том, что выбираешь себе таких знакомых.

Пробило одиннадцать часов, назначенное мне время, но небо было такое низкое, такое темное в эту среду 15 ноября, что казалось, будто опустилась ночь. Удивленный согласием прокуратуры, полученным менее чем за две недели, как и часом, выбранным для освобождения заключенного, — я-то полагал, что это будет ранним утром, — я ждал, когда откроется дверца и впустит подагрика, опиравшегося на костыли. Но тут появился мосье Мийе и, перегнувшись через окошечко, прошептал:

— Вас ждут в канцелярии, хотят вас видеть.

Я последовал за ним. Тюремщик с ключами, не спеша отворив несколько мощных дверей, заставил пройти нас через три решетки, тотчас же за нами закрывшиеся, и ввел нас в плохо освещенный коридор с въевшимся в стены сложным запахом, — фенола, табака и кислого супа, где стены предлагали глазу лишь четыре двери и щит со служебными пометками. Мосье Мийе, приволакивая правую ногу, говорил вполголоса:

— В этом деле все смешно, освобождение из-под стражи было неизбежно, и, более того, это делается с благословения суда. Вы помните, что в больнице раненый просил называть его тридцатым по номеру его кровати. Чтобы облегчить дело, его и здесь поместили в камеру номер тридцать, и мы освобождаем теперь эту цифру. Тридцатый поставил в качестве подписи, как безграмотный, простой крест и сопроводил его отпечатками пальцев. Правда, он не без лукавства начертал его в виде буквы X. Правосудие радо, что отделалось от него, но его беспокоит освобождение; более оправданное, чем взятие тридцатого под стражу, оно тем не менее поколебало законность.

Снова решетка. Снова коридор. Но вдруг справа широко открытая дверь в канцелярию суда — большую комнату, разделенную надвое, как на почте, перегородкой, за ней три писца в униформе с картонными папками и списками заключенных скребут по бумаге, в то время как в той части, которая отведена для освобождаемых заключенных, на скамье, тянущейся вдоль перегородки, сидит тридцатый. Рядом с надзирателем, у которого рукава обшиты серебряным позументом, стоит мадам Салуинэ и нервно курит сигарету, со следами губной помады на ней. Выглядит она неважно: виной тому серенький утренний свет, с трудом пробивающийся сквозь запотевшие стекла, и лампы под зелеными абажурами. Она приветствовала меня кивком головы, я уже видел у нее этот жест (свойственный большинству судейских, которых их профессия, как мне думается, заставляет не доверять рукам).

— Не удивляйтесь, — тотчас проговорила она. — В такой странной ситуации необходимо наше присутствие. Я хотела предупредить вас, мосье Годьон. Вы на свой страх и риск забираете заключенного. И расходы тоже ваши. Так как уголовное дело не прекращено, и он пользуется лишь временной свободой под нашим контролем, предусмотренным статьей сто тридцать восьмой, он остается в моем распоряжении. Он не имеет права покинуть Лагрэри. У него есть книжечка, с которой он должен каждый месяц являться в жандармерию, где каждый раз будут пытаться установить его личность. Так как контроль за ним и отметка требуют, чтобы он носил какое-то имя, он будет называться «Тридцать», как обозначено в его выходном листе. Это, конечно, временное имя, ибо департаментская служба розыска в интересах семьи задействована и этим занимаются даже специалисты группы исчезновений шестого кабинета юридического представительства на Кэ де Жевр в Париже. У меня свои резоны настаивать. Каждый год теряется двадцать тысяч подростков и пятнадцать тысяч детей младшего возраста, из которых шестьдесят процентов находятся через неделю, тридцать — через три недели и пять — через три месяца. В общем, и ста пятидесяти досье не наберется, которые были бы квалифицированы в конце концов как досье напрасных поисков.

Мадам Салуинэ, делая вид, что адресуется ко мне, на самом деле хотела возбудить интерес Тридцатого, более спокойного, более безразличного, более Мутикса, чем обычно. Но тут, дождавшись конца тирады, вежливо вмешался мосье Мийе:

19
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru