Пользовательский поиск

Книга Критикон. Содержание - Кризис IV. Расшифрованный мир

Кол-во голосов: 0

– А отчего бегут вон те солдаты? – спросил Андренио.

– Чтобы не сказали, что они убежали, что они из тех, кто fugerunt, fugeruni [564].

Один бежал, выкрикивая:

– Правда, правда! Да не для моих уст, тем паче не для моих ушей.

– Таких встретите толпы. Все бы хотели правды для других, а им чтобы правды и не попробовать.

– Что ж, господа, – рассуждал Андренио. – ежели всякая нечисть бежит – Вельзевул с ней, и пропади она пропадом, но я вижу, бегут и сиятельные солнца?

– Да, чтобы не попрекнули родимыми пятнами.

Все ближе и все громче слышались возгласы:

– Уже рожает! Прочь, прочь, сейчас появится! Бегите, государи!Улепетывайте, сановники!

При этих криках некоторые даже почтовых нанимали. Другие, будто зорю заслышав, вскакивали на лошадей. Иной властелин загонял по шестерке, впряженной в карету. Все это, впрочем, происходило в Италии, где правды страшатся больше, чем ядра из оттоманского василиска [565]. Правду там редко встретишь, не в ходу она.

– С каких же это пор Правда брюхата? – спросил Андренио. – Я-то считал ее дряхлой, ветхой старушонкой, а она, гляди-ка, еще рожает.

– Говорят, уже много дней, даже лет, как забрюхатела от Времени.

– О, тогда она много чего народит.

– Во всяком случае, что-нибудь необыкновенное.

– И все это будут правды?

– Все, как одна.

– Вот когда придется кстати поговорка: «В ненастную ночь родилась дочь». Почему бы ей не рожать каждый год, а не копить полное брюхо правд?

– Ого, чего захотел! Нет, она зачинает в одном веке, чтобы родить в следующем.

– Но тогда истины будут устаревшие.

– Вовсе нет, вечные. Разве ты не знаешь, что истины из той же породы, что кизил, – красные ягоды незрелые, а гнилушки сладкие, спелые? Истины, от которых краснеешь, несъедобны, их проглотит только баск.

– В прежние-то в золотые века Правда, наверно, рожала каждый день.

– Вот и нет, тогда это было ни к чему. Она не зачинала, сразу выговаривалась. Но теперь ей говорить нельзя, вот и лопается от переполнения. А извергнуть боится, как ежиха, которая, чем дольше задерживает роды, тем больше чувствует иглы детенышей и боится произвести их на свет. О, сколько потаенных диковин, думаю, хранит молчаливо Правда в тайниках своей зоркости и приметливости! Потому и говорил один мудрец: женился, так молчи. Чудесные роды! Сколько дивных красот она явит миру!

– А я подозреваю, – сказал Критило, – что это будут чудовища престранные, ублюдки немыслимые, выродки неслыханные, уроды без ног, без головы. Будь это чада удачные, кругом гремели бы панегирики.

– Что бы там ни было, – сказал Угадчик, – они должны выйти на свет. Иначе с Правдой не бывает – ежели понесет, то должна либо лопнуть, либо родить. Как сказал величайший из мудрецов [566] – кто может удержать зачатое слово?

– Скажи мне, – спросил Андренио, – неужто ни слуху не было, ни толков о том, что родит Правда? Сына или дочь? Что толкуют кумушки? Что врут врачи? Не слыхал ли ты какого-либо занятного вздора о глубокой сей тайне?

– Многое можно тут сказать, и еще больше есть, о чем умолчать. Едва весть об этой беременности подтвердилась, страх как перетрусили те, кого это касалось, кто боялся погореть, – а касалось это почти всех смертных. Пошли советоваться с оракулами. Первый оракул ответил, что родится свирепое чудище, столь же злобное, сколь безобразное. Представляете себе смертельный страх всех смертных? За утешением обратились к другому оракулу, и не напрасно: его ответ гласил, что родится чадо дивной красоты, дитя столь же прекрасное, сколь приветливое. Смятение только усилилось – то ли, это ли сбудется. И порешили люди Правду удушить, но все попытки были тщетны, Правда, говорят, бессмертна – пусть отныне знают об этом все. Она, говорят, как река Гвадиана, – тут уйдет под землю, там выйдет наружу, сегодня пикнуть не смеет, думаешь, похоронили ее, а завтра, глядишь, воскресла – нынче шепчут ее по углам, завтра в кружках и на площадях. Придет день родин, и узнаем мы тайну, кончится наше недоумение.

– А ты что об этом думаешь? Ты ведь хвалишься, что все умеешь угадать. Что учуял? Не догадался ли, каково будет чадо – чудище или чудо?

– Одно могу сказать, – отвечал тот, – первым оно будет для глупых, вторым для разумных. Я сказал бы, что первое…

Но тут показалось странное существо – оно не то чтобы само бежало, но заставляло других бежать. Все расступались перед ним – не то что улица, целая площадь пустела. И орало во все горло:

– Меня обзывать безумцем, когда я стольких вразумляю? Меня – дураком, когда других учу понимать? Меня, меня – умалишенным, когда я помогаю обрести ум?

– Кто он? – спросил Критило.

И Угадчик ответил:

– Это шут придворный, правдолюб непритворный. Состоит при государе имя рек.

– Как объяснить, – спросил Критило, – что властелин столь прозорливый, что даже прозван Благоразумным [567] (прозвище «Испанский Сенека» – неверно, можно подумать, что тот Сенека был эфиопский), тоже держал при себе безумца неизлечимого?

– А потому и держал, что был благоразумен.

– Зачем?

– Чтобы кое-когда услышать правду – ведь никто другой ее не скажет ему, да и он из других уст не станет ее слушать. Не удивляйтесь тому, что короли окружены безумцами да блаженными, – в этом есть тайный смысл. Не для развлеченья, но для вразумленья служат шуты, ибо ныне правду выслушивают только от дураков. Но продолжим путь, мы наверняка уже недалеко от Столицы.

– Столицы? Уж это извините! – заметил некий злобный недруг Угадчика.

– А почему это не столица?

– Да потому, что в столице не услышишь правды. Откуда тогда взяться столице Правды? Как может называться столицей место, где не лгут, не притворяются, где нет «брехальни» [568], где каждый день не распускают по городу сотню врак, каждая с кулак?

– Как же так? – спросил Андренио. – В столице этой, выходит, нельзя лгать?

– Разумеется, ведь это столица Правды.

– Даже малюсенькую ложь не разрешают?

– Ни крошечки.

– А при удобном случае? А когда очень нужно?

– Конечно же, нет.

– А ложь выдержанную, трехдневную, на французский лад, самую ценную?

– Даже и однодневную.

– Ну хоть четвертьчасовую.

– Даже и секундную.

– А двусмысленность лицемерную?

– Тоже нельзя.

– А утаивать правду? Или говорить не всю правду? Ведь это не ложь.

– И этого нельзя.

– Ну, по правде, бог тебе судья! Вон ты какой строгий? Право, мне уж самому бежать хочется. Как? И от вымогателя нельзя отбрехаться, и к государю не подольститься, и к вельможе не подкатиться?

– Ничего, ничего нельзя, все должно быть честно, начистоту.

– Теперь мне ясно – я туда не ходок. Не решусь я вступить в такой суровый орден. Как это жить без обычных уверток? Нет, невозможно! Заранее отказываюсь от жизни в такой столице, и, уверен, не я один. Там нет обманов? Значит, это не столица. Нет обманщиков, нет лести, нет угодников и подхалимов? Значит, нет придворных. Нет дворян без честного слова, грандов без добрых дел? Говорю вам, это не столица. Нет домов с тайниками и улиц с закоулками? Повторяю, это не может быть столицей. Помилуйте, кто же проживает в сем Париже, в сем Стокгольме? Кто жители сего Кракова? Кто состоит в свите этой королевы? Наверно, одинока она, как феникс?

– Почему ж? Есть у нее и придворные, и приверженцы, – отвечал Угадчик. – – Надобно тебе знать, о Андренио, что когда обитатели мира изгнали из него Правду и посадили на ее престол Кривду – как сообщает некий друг Лукиана [569], – Верховный Парламент попытался вернуть ее в мир, притом, по прошению самих людей, по настоянию жителей мира, которые жить без нее не могли. Не могли они добиться толку ни со слугами, ни с ремесленниками, ни с собственными женами: всюду ложь, плутни да обман. Мир уподобился Вавилону, люди не могли понять один другого – – сплошь вавилоны: говорят «да», на самом деле «нет»; говорят «черное», на самом деле «белое» – ни слова верного, надежного. Все в отчаянии вопили: «Правду! Верните Правду!» Задача нелегкая, даже, казалось, неразрешимая, – не находилось человека, который бы пожелал быть первым: ну кто первый скажет правду! Большую награду сулили тому, кто вызовется сказать первую правду, но охотников не было, никто не хотел начать. Разные средства предлагали, разные мнения высказывали, ничто не помогало. «Чтобы Правду вернуть, должна она проникнуть в человеческую грудь и укорениться в сердце. Но как это сделать?» Политики полагали сие невозможным и говорили: «Откуда начать? С Италии – просто смешно; с Франции – пустое дело; с Англии – и пробовать нечего; с– Испании – еще куда ни шло, но тоже трудно». Наконец, после многих заседаний и совещаний, решено было приправить правду изрядной толикой сахару, дабы скрыть ее горечь, и надушить амброй, дабы убить резкий запах, ею испускаемый. И вот этаким манером сдобренную да подслащенную, в чаше из золота (не из стекла, боже упаси, чтобы не просвечивала!), стали ее подносить всем смертным, убеждая, что это снадобье вкуснейшее, напиток драгоценный, из самого Китая и даже еще более дальних стран привезенный, более дорогой, чем шоколад или чай, или шербет, – -чтобы хоть из тщеславия люди выпили. Предлагали всем по порядку. Сперва пришли к государям, дабы они примером своим воодушевили прочих и весь мир пришел бы в порядок; но монархи, едва лизнув, ощутили горечь (пять чувств у них развиты весьма тонко, особливо слух и нюх), и начало их тошнить. Кое-кто, проглотив одну каплю, стал плеваться, плюется и посейчас. Все, отведав, говорили: «Ух, какая горькая!» А им отвечали: «Это Правда». Затем перешли к ученым. «Уж эти-то согласятся, – говорили, – ведь они всю жизнь ее ищут». Но и ученые, лишь попробовав, тотчас от себя отстранили – хватит-де им истины теоретической, а практическая им ни к чему; истину они приемлют в размышлении, не в житейском обхождении. «Пойдем к старикам и к подросткам, они правду любят». Куда там! Только ощутив ее вкус, те сжали губы и стиснули зубы. «Меня ею кормить? Нет, нет, дайте другому, дайте соседу». Угостили ремесленников – никакого успеха. Мы, говорили ремесленники, через четыре дня с голоду околеем, коли ее в рот возьмем. Особенно же портные отбрыкивались. Купцы и видеть ее не желали – в лавках у них темнота, сундуки их не любят света. Придворные слышать ее не могли. Ни одна женщина отведать не хотела. «Подальше ее! – говорили они. – Женщина без хитрости, кошелек без наличности». Так обошли все сословия, людей всех занятий, и не нашлось человека, который бы пожелал посмотреть Правде в глаза. Наконец решили попытать счастья с детьми, дать им правду всосать с материнским молоком, чтобы к ней привыкли; брать пришлось самых крохотных, а те, что чуть побольше, уже разбирались и отворачивались от правды, беря пример с родителей. Еще обратились к безумцам безнадежным, дуракам беспросветным – и те выпили. Младенцев обманул первый сладкий глоток; дураки ничего не поняли, к чаше присосались, пока не выпили до дна, наполнили брюхо правдой и тут же начали ее отрыгивать; горька, не горька, все равно выкладывают; колет или не колет, выпаливают; одни ее говорят, другие кричат. Дай бог, чтобы они не знали ее, а знают, тут же выбалтывают. Дети и безумные – вот кто ныне в свите этой королевы, вот ее придворные и приверженцы.

вернуться

564

Убежали, убежали (fugerunt, fugerunt) – возглас, которым сопровождалось изгнание бесов.

вернуться

565

«Василиском» (из-за смертоносности) прозвали большую пушку турок (также «мальтийский василиск»), применявшуюся ими при знаменитой осаде крепости рыцарей-иоаннитов на острове Мальта (1565).

вернуться

566

Обычно Грасиан так именует Соломона, однако приводимые слова взяты из Книги Иова (IV, 2).

вернуться

567

Филипп II. О нем была комедия Хуана Переса де Монтальван (см. Кр. II, V, прим. 27) под названием «Второй, испанский. Сенека».

вернуться

568

«Брехальней» называли паперть мадридского монастыря августинцев Сан-Фелипе-де-Реаль, где собирались солдаты и судачили о ходе военных действий.

вернуться

569

Матео Алеман (1546 – после 1609), автор знаменитого плутовского романа «Гусман де Альфараче», содержащего немало сатирических эпизодов (почему автор и сравнивается с Лукианом). Грасиан здесь имеет в виду притчу о Правде и Кривде из Части I (книга 2, гл. VII).

102
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru